Я сел на стул, на который мне предупредительно указали. Бейсбольной битой. Радовало, что стул не был электрическим. Обыкновенный, скрипучий друг в четыре ножки, удобный для обороны и нападения. Потом наступили минуты томительного, как утверждают романисты-дантисты, ожидания. Я заскучал, чувствуя, что где-то там, в соседнем параллельном мире, плетутся нити хитрой интриги, где мне тоже отводят роль. Какую? Если слуги со словами «Кушать подано, господа» и блюдом, где в качестве яств тротиловые шашечки, то простите-простите…

На этом мое гордое уединение закончилось — появился тот, кто должен был явиться. По замыслу мелкотравчатого режиссера. Господин Фирсов собственной охранительной персоной. В летней сетчатой майке и тренировочных шароварах. Сев за стол, сочувственно улыбнулся мне, как тренер ученику, выпустившему штангу на головы требовательным судьям:

— Как дела, Иван Палыч?

— Ху… вые, Игорь Петрович, — признался. — Я вам что, лампочка Ильича, чтобы меня электричеством бить?

— Похоже на то.

— А почему, понимаешь?

— Потому, что мы сами не хотим быть лампочками, — и кинул на стол «жучки». — Вопросы имеются?

— Имеются, — сознался. — Вы хотите, чтобы я написал репортаж о ваших героических буднях?

Мой невинный вопрос вызвал приступ смеха у секьюрити. С чувством юмора у него было в порядке, что несколько обнадеживало. Меня. Отсмеявшись, телохранитель со стуком плюхнул на стол «Стечкин» и «Nikon», повторив: имеются ещё вопросы?

— Имеются, — снова признался я. — Где девушка?

— Она — девушка? — усмехнулся господин Фирсов и сделал неприличный жест рукой. — Прелестно-прелестно…

— Слушай ты, говнюк в штопанном гондоне, — не выдержал я, — если с ней что-то… — и не успел договорить: боль и ослепительная вспышка вырвали меня из этого пасмурного мирка.

Неведомо, сколько по времени продолжался мой новый насильственный полет в болотной топи мглистого небытия… пренеприятнейшее, надо сказать, ощущение… наконец я увидел рассеивающий свет и услышал знакомый голос:

— Ну-с, вот только не надо притворяться, Иван Палыч. Эй, бодрее-бодрее.

Кажется, кто-то из питекантропов, дежуривших позади меня, спутал мою же голову с бейсбольной дыней и огрел её битой. Обидно и неприятно. Неприятно, что беседа складывается таким немилосердным образом. По-моему, я неправильно понят. Боюсь, прийдется переходить на древнеславянский слоган, чтобы сохранить котелок с поврежденными мозгами.

— Ну-с, продолжим?

— Не будете ли вы так любезны, — сказал я, выплевывая на пол желчную слюну боли, — воды, пожалуйста, мать вашу так, козлов!

— Да, вы, Иван Палыч, сама любезность, — сказали мне и сделали знак. А за козлов ответишь.

Получив премиальный стакан с хлорированной водой, я попытался привести мысли, ха-ха, в порядок. Тебя, Ванек, пытаются приручить. Зачем? Получив на этот вопрос ответ, можно будет предпринимать дальнейшие шаги.

— Как самочувствие? — поинтересовался господин Фирсов, когда убедился, что я способен выдержать новый удар.

— Лучше всех, — ответил я, — как у космонавта. После приземления.

— Нет, товарищ, наш полет продолжается, — проговорил телохранитель. И чтобы он закончился для всех нас удачно, прошу вас, Иван Палыч, быть откровенным, как на исповеди.

— Да, вы, Игорь Петрович, сама любезность, — и поспешил с требованием. — Только не надо профилактики, а то я сам за себя не отвечаю.

— Ой, как страшно, щелкопер, — засмеялся господин Фирсов. — Хотя отдаю должное: бойца мы потеряли из-за тебя, сучок. Ну да ладно: Бог дал, Бог взял.

— О каком бойце речь?

— Все о том же, — и указал на «Стечкина» и «Nikon». — Не надо валять дурака, Ваня. Мы профессионалы и работаем на совесть.

— И чем могу вам помочь?

— Поскольку ты человек Лиськина, то есть предложение. Очень доверительное…

— Я весь внимания.

— Ох, сукин сын, — покачал головой секьюрити. — Мало тебя били в жизни.

— Били-били, — признался я. — Но мы отвлеклись.

— Итак, повторяю, поскольку ты человек Лиськина, то убеди его, чтобы он поделился информацией о программе «S».

— О программе «S», — повторил я.

— Вот именно. А мы вам девушку. В полной её сохранности. И будем мир во всем мире.

— Не понимаю о какой программе речь?

У моего собеседника появилось желание подать знак, чтобы вновь огрели строптивца дубинкой, однако сдержал своим чувства и принялся подробно излагать суть проблемы.