А, может, это была продуманная акция по дискредитации власти? Провокация. Если представить, что в это кресло не я упал, а возжелала сесть большегрузная бонвивана барахольного сановника и коррупционера. Или сел бы сам властный бабуин. Родине повезло, что в это злосчастное кресло угадал я, а то бы моей несчастной отчизне ещё бы досталось.

По правде говоря, я — скромный герой своего ватерклозетного народца. Мне мы золотую звезду Героя на пострадавший за правое дело зад. Ан нет! Я слишком часто снимаю штаны. Чтобы получить удовольствие. И потом: у нас хватает других широкообхватных задниц, которые вовсю претендуют на высокого звание Хер'оя и новую золотую звезду.

Короче говоря, после того, как телохранители потоптали прессу в моем лице, зритель успокоился; разумеется, зритель успокоился не потому, что меня попинали ботинками, а потому, что он, сановитый зритель, понял, что их как бы демократическая власть надежно защищена. А что же я? Под праздничный мерцающий свет экрана я перещупывал поврежденные ребра. Они были целы, что само по себе уже радовало и обнадеживало на благополучный исход неблагополучного дела (если жизнь, считать делом всей своей жизни).

Так что жизнь продолжается, хотя ничего не меняется: власть от вседозволенности наглеет, мудеет и жиреет, а народец маленько звереет. И неизвестно, чем дело обернется: то ли братской любовью, то ли братской могилой. Боюсь, что второй вариант просматривается куда резче. При теперешней власти, обтяпывающий мутные свои делишки. По данным ЮНЕСКО Россия-матушка занимает четвертое место по коррупции. Прикинь, да? Впереди только Нигерия, Колумбия и Боливия.

Одно из таких дел связанно с программой «S». Чувствую, мы находимся рядом с этой проблемой, иначе трудно объяснить систематическое появление трупов. Система защищается, не желая, чтобы настойчивый чужой вторгался в сферу её эксклюзивных, блядь, интересов. Впрочем, не покидает ощущение, что меня сознательно затягивают в паутину хитросплетенной интриги. Черт знает что? А если я выполнил свою эпизодическую роль со словами «Кушать подано, господа!» и приговорен к ликвидации? Неплохая перспектива. Шансы на благополучный исход уменьшаются, как шагреневая кожа, да сдаваться на милость победителю зазорно. Кстати, где он, этот победитель? Пусть изобразит свою рыль, чтобы удобнее было наносить по ней, великодержавной, наглой и лоснящейся от самодовольства, спецназовский удар. Не вижу что-то, откройте-то рыль, господа? Народ должен знать своих героев.

Увы, наши кремлевские херувимчики скромны и человечинку предпочитают откушать в местах специально для этого отведенных. Приятного аппетита, господа. Не подавитесь, лабазные-с!..

… По возвращению в мирный клоповник мы обнаружили, что в нем ничего не изменилось: бабульки дружно жарили чадящую, как Фудзияма, серебряную форель, Фаина Фуиновна прятала в чулок проценты, ханурики травили себя самопальным пойлом, настоянным на прошлогодних мухоморах и поганках, ожидающие ордера на новое заселение семья Анзикевых ушла в театр Сатиры для повышения смеховой культуры.

Победить такой оптимистический народец невозможно, разве что выжигать атомными грибочками, как это однажды уже случилось в нашей современной истории. Правда, без заметных на то последствий: уникальный эксперимент народ встретил первомайскими демонстрациями, песнями, детьми на плечах, плясками под каштанами и здравницами в честь державных естествоиспытателей.

И это правильно — если не мы, то кто? Ху из ху? Перевернет вверх тормашками заплесневелый мирок сопливого филистерского счастья. Нет, не привык наш человек жить в раскормленном благополучии, скучно ему, душа болит и ноет, и хочется залить её, родную, беленькой да отчубучить такую крамолу, от которой…

Впрочем, об этом речь шла, и не будем повторяться, тем более, что события начинали развиваться стремительно.

— А Софочки нет, — вернулся из комнаты соседки озадаченный Сосо. — Где это она, блядь, шляется?

— По Тверской, — пошутил я, — Япской.

— Вано, ты меня достанешь, — взорвался мой друг. — Зарежу, как куру, и хрястнул дверью — за собой.

— Нервы, — объяснил я господину Сохнину, обживающемуся на тахте. Денек-то выдался трудным.

Со мной не спорили — день для многих был неудачным. И очень неудачным. Хуже не бывает, когда твоя бессмертная душа вынуждена покидать покореженный телесный каркас раньше замышленного Всевышним часа и, повизгивая от обиды, как декоративная чихуа-хуа, мчатся под защиту хозяина — Мирового разума.

Вздохнув, я извлек из тайника тахты тиг — финский нож, сработанный армейскими умельцами и окрещенный Ёхан-Палычем. Его подарили на мой дембель, чтобы я резал колбасу, как шутили боевые друзья. Пищевой продукт я любил рвать зубами и поэтому стальной Ёхан-Палыч был упрятан до лучших времен. И вот они наступили, эти времена, как вешнее половодье, истребляющее все живое в своем бурливом и гневном грязевом потоке.

Помню, мы, маленькие азиаты, носились на Лопотуху зекорить, как она из мирной и тихой превращается в неукротимую и непобедимую, в исступленных водах коей кружился сор всего мира. Мы прыгали на размытых берегах, истошно орали щербатыми ртами и высматривали останки животных — коров, лошадей, овец… Такая была наша местная потеха. А тот, кому удавалось первым заметить расбухший труп человека, этим очень гордился и ходил в героях… Странные, необъяснимые игры детства. Что же теперь? Голос гостя на тахте возвращает меня в настоящее.

— Серьезное перышко-то, — говорит. — Меня не зарежут, как куру?

— Это не ко мне, — отвечаю. — Это к нему, — и тыкаю тиг вверх.

— К коту? — удивляется бывший олимпиец.

На шкафу сидел мой Ванька и внимательно следил за тем, кто посягнул на святое святых — тахту. Я ухмыльнулся и хотел обстоятельно ответить, но дверь отворилась и в её проеме… Сосо?! Таким я его не видел. Никогда. В подобных случаях утверждают: человек потерял лицо. Так оно и было. Маска, искаженная ненавистью и бессилием.