Особенность же сгоревшего монастыря состояла в том, что в нем единственном из всех обителей на Белозерье, издавна хоронили монахов по старой византийской традиции, не погребая: за счет чудотворной комбинации почвы, близкой к болотам, воздуха и сочившейся из туфовых стен жижи их засушивали в целости, а некоторых, особо отличившихся в самоотречении — и заживо.

Затворников оставляли на восемь месяцев среди выделений туфа, потом выносили, купали их в уксусе и ставили на свежий воздух на несколько дней. После снова одевали, возвращали в углубление и бальзамическим выдохом недр доводили до окончательного сушеного бессмертия.

Многие монахи хоронились в торжественных ризах, словно готовились отправлять службу и лобызать фиолетовыми губами искрящиеся золотом иконы. В бликах факельного огня их полумученнические, аскетические улыбки выглядели даже привлекательными — кому-то милостью живых братьев были возвращены и прикреплены клеем бороды с усами, что возвращало монахам прежний, торжественный облик. Кому-то опустили веки, чтоб он казался не ослепшим, а спящим. У других же облезшие головы являли миру совершенно голые черепа с рваными копчеными шкурками, присохшими на скулах под глазами.

За много столетий, пронесшихся со дня захоронения, некоторые тела покосились и походили на уродов — на их перекорченных костях едва удерживались стихари с выцветшими узорами и епитрахили. Проеденные червями, с расстояния они казались кружевными. На самых же древних мертвецах одежды совсем истлели, и под оставшимися лоскутьями сквозили тощие торсы с ребрами напоказ под барабанной ороговевшей оболочкой.

С тех пор монахини Сергии не раз приходилось использовать этот путь, чтобы добираться незамеченной из усадьбы князей Прозоровских в обитель Командора, расположившейся в развалинах старого Прилуцкого монастыря.

Но сколько раз не проходила она по кладбищу высушенных временем монахов, она глядя на них и вовсе забыв о цели своего похода, невольно предавалась размышлению о смерти и вечности. Она искренне жалела всех их, лишенных упокоения в земле.

Ничего набожного уже не виделось в представавшем ее взору страшном произведении живых над мертвыми, в этом наглядном параде покойников, способном только устрашить любого христианина, а вовсе не примирить его со смертью.

Как помолишься за упокой души такого, который смотрит на тебя со стены, как будто говорит: помни, я здесь, я никуда отсюда не денусь. И как же намереваются они преобразиться в земные телеса после Страшного Суда, если тела их торчат веками на шесте и с каждым днем все больше протухают.

Дождавшись, пока охотники угомонятся, и разговоры их стихнут, матушка Сергия вышла из своего укрытия за смородиновой изгородью и пройдя мимо еще дымящегося костра, подошла к просторному деревянному строению, примыкавшему к житнице.

Оно служило дворовым людям Прозоровских мыльней и никогда не запиралось. На ощупь в темноте ступать приходилась осторожно, чтобы случайно не задеть какой-то предмет и не привлечь к себе внимания. Мыльня представляла собой большую комнату для мытья, с передним притвором и предбанником. Повсюду стояли чаны с водой, пахло еловыми и можжевеловыми ветками.

Половину мыльни занимала печь, на которой грели воду — большая русская печь на опочке, фундаменте из бревен, с широким устьем. За печью, в том самом узком проеме между ней и деревянной стеной дома, который всегда оставляли, чтобы избежать пожара и находилась маленькая, едва заметная дверца — она вела в задний притвор, небольшое помещение, прежде служившее подклетом, но им давно уже не пользовались.

Именно там, за этой самой полуистлевшей дверцей, в заброшенном подклете посреди всякой поломанной деревянной утвари, которую сваливали здесь годами, а может быть и столетиями, покрытой пылью и плесенью, затянутой паутиной и находился вход в подземную галерею монахов, которым тайно пользовалась матушка Сергия.

Пройдя незамеченной и на этот раз, она вошла в подклет, достала спрятанный за старой, покосившейся скамьей факел, разожгла его — с ним ей предстоит совершить путешествие до обители Командора Сан-Мазарин, когда вокруг не будет никого, кроме копчено-вяленых тел ушедших слуг божьих. Только они почти что с час будут взирать на ее путь. Но она давно уже привыкла к их застывшим в приветствии смерти ухмылкам.

Приподняв несколько трухлявых бревен, матушка Сергия осторожно спустилась по склизкой лестнице и аккуратно возвратила бревна на их прежнее место над своей головой. Теперь — только вперед и как можно скорее.

На сей раз она вовсе не думала о мертвых монахах, обступавших ее со всех сторон. Ее гораздо больше волновала судьба Лизы и тех людей, которых она оставила в усадьбе Прозоровских. Она спешила к Командору, потому что таков был ее долг, доложить о проявлении темных сил, но более того, потому что того требовало ее сердце. Догадавшись, кто на самом деле явился в усадьбе править свой дьявольский бал, она не могла позволить Евдокии и тем, кто прислал ее вновь в Андожу, свершить их планы.

Однажды, когда она получила всего несколько первых уроков от Командора, их хватило, чтобы возбудить против Евдокии весь окрестный люд и таким образом волей народа обречь ее на одинокое заточение в болотном доме. Вопреки слухам, гулявшим по Белозерью, Евдокия вовсе не умерла на острове Голенища мучительной смертью от голода. У нее было все, чтобы вести довольно долгое и вполне сытное существование. Единственной казнью ее оставались только память и одиночество. Казалось, она смирилась — ее мятежный злой дух угас, потушив при том разум. Но выходило — только до поры до времени.