– А что Кьянти?

– Ему туда надо. Позарез. Это он свел нас с Гуин.

– Ты не темни. Говори, что знаешь.

– У энтойцев есть оборудование, с помощью которого он может вернуться к своим.

– И ты хотел скрыть от меня такую информацию?

– Сказал же… Я передам Мэй твое пожелание. А дальше – как получится.

– И давай приглядывать за Кьянти. Боюсь, он может выкинуть фокус.

Может, подумал Ники. Но повлиять на Марио труднее, чем на Гуин…

А с кораблем энтойцев, как выяснилось, поработал очень хороший взрывотехник. Из многотысячного экипажа уцелело шесть человек. Ни один из них не имел отношения к арсеналу или к энергетическим установкам.

Версия Чолича, похоже, была верна.

Двое из спасенных умерли от ран в ближайшие часы. Интенсивная терапия и руки энтойских врачей не помогли. Не помогли и руки Мэй. Слишком тяжелыми оказались раны.

Другие четверо, когда пришли в себя и смогли говорить, свидетельствовали в пользу диверсии.

Такая информация на любом флоте была бы секретной.

Инфанта не пожелала скрывать ее от капитана землян.

Приближенные разбирались в ситуации. И наверняка ей подробно все растолковали. Но Гуин хотела домой. Не взирая на то, что ее дом, возможно, охвачен пламенем.

Начались переговоры.

– Земной корабль арендован инфантой Гуин, – напомнил самый важный из энтойских дипломатов. – Капитан земного корабля, согласно договору, обязан выполнять ее распоряжения.

– За исключением тех случаев, когда это может привести к гибели судна, – возразил капитан. – А такая опасность существует. Мы видели, что случилось с «Аруной».

– И что вы предлагаете?

– Отправить донесение и попросить экстренную помощь. Подождать реакции. Там ведь ничего не знают о «Подкове». Сообщать или не сообщать о состоянии здоровья инфанты, решайте сами. Уйдет время. Но лучше потерять его, а не корабль.

– Уважаемый капитан, – с иронией напомнил дипломат. – Инфанта Гуин де Энт высочайше изволит настаивать на том, чтобы вы доставили ее домой.

Прозоров тяжело вздохнул:

– Я предлагаю компромисс. Посылаем сообщение и медленно движемся к Энтойе, но – не заходя в пределы системы. Ждем энтойский флот. А в случае каких–либо враждебных действий уклоняемся от боя и уходим в гипер.

Старый дипломат, зубы съевший на политических интригах, лишь снисходительно улыбнулся:

– Молодой человек, почему вы думаете, что корабли Энтойи могут вести себя враждебно, по отношению к наследнице трона?

Капитан опустил взгляд:

– Простите, мэтр, но все понимают ситуацию. И «Аруна» могла погибнуть как раз потому, что на ней – должна была находиться инфанта, наследница трона.

Теперь взгляд опустил старый лис.

– Мы принимаем копромиссное решение, – объявила Гуин.

Компромисс он и есть – компромисс, он не может устраивать всех полностью.

Но, взглянув на капитана, второй пилот понял, что Прозорова достигнутый компромисс не устраивает вообще.

Вечером Ники снова говорил с Мэй.

– Я был так занят своими поисками, что забыл о Прозорове, – сказал он.

– Подозреваешь и его?

– Если он агент Бюро – то я не разбираюсь в людях. Но хотелось бы выяснить, что им движет. И для чего он затеял все это. Ведь не ради печальных глаз инфанты.

– По ночам инфанта плачет в подушку. И не только из–за гибели «Аруны».

– Сколько ей лет?

– Пятнадцать, – вздохнула Мэй. – Первая любовь.

– Бедная девочка. Для Прозорова она – избалованный ребенок, вот и все. И он не любит галактическую знать.

– Но дело даже не в этом, – вздохнула Мэй.

Ники вздрогнул, услышав слова, ранее сказанные Прозоровым. Все не мог привыкнуть.

– Хочешь, покажу тебе? – спросила Хонда Мэй.

– Покажи.

– Смотри.

Тин прикрыл веки.

«Монорельсовый экспресс неподвижно замер у перрона.

Сергей пошел к месту посадки.

Он чувствовал радостное волнение, как бывало всегда, за несколько минут до встречи со Светланой.

Вряд ли она видела его на перроне. Сидит, наверное, сейчас с книжкой в руках, по ксенолингвистике.

Прилежная ученица, отличница…

Сергей знал ее с одиннадцати лет, с того самого дня, когда худенькая девочка с невероятно глубокими серыми глазами, войдя в их класс, потрясла его мальчишеское сердце. Первая любовь. И единственная. К двадцати годам оба считали, что чувство, их связывающее, – навсегда.