— Нет, я, в общем-то, была уверена, что это не вы, — сказала она.

— Что ж поделаешь, — ответил я. — А кто он такой?

— Ох, — вздохнула она, опустив глаза и подавив что-то похожее на смешок. — Не знаю, как объяснить. Мой молодой человек — так, что ли, только это было давным-давно.

Я взял ее за руку и немного задержал в своей.

— Жаль, что это не я. Мы с вами, наверно, многое смогли бы вспомнить.

— Может быть, даже слишком. — У нее по щеке проползла слеза, и она отстранилась. — Ну, нельзя объять необъятное.

— Это верно — нельзя, — повторил я и бережно отпустил ее руку.

Почувствовав нежность в моем движении, она решилась на последний вопрос.

— А это точно не вы?

— Хороший, видно, парень был этот Чарли.

— Лучше всех, — ответила она.

— Ну что ж, — проговорил я, помолчав, — прощайте.

— Нет, до свидания.

Развернувшись, она побежала наверх и с такой скоростью взлетела по лестнице, что едва не упала. На площадке она внезапно обернулась — глаза у нее сияли — и помахала. Я не собирался отвечать, но рука сама взмыла вверх.

Потом я целых полминуты стоял на месте и не мог пошевелиться, будто прирос к тротуару. С ума сойти, подумал я, угораздило же меня сломать то хорошее, что было в жизни.

В бар я вернулся уже перед закрытием. Почему-то пианист еще не ушел; видно, его не слишком тянуло домой.

После двойного бренди, сидя за кружкой пива, я сказал ему:

— Играйте что угодно, только не это: «Но если она осталась нынче одна, пусть ей Судьба укажет путь ко мне».

— Что это за песня? — спросил пианист, не снимая рук с клавиш.

— Точно не помню, — ответил я. — Что-то там… про эту… как же ее? Ах, да. Салли.