– Да, хочу.

В ту ночь Арлена и Пьер помирились, оба смутно ощущали, что на самом деле и не расставались, а тяготы и сожаления забылись. Перед сном она хотела поставить будильник, Пьер сказал, что свой он разбил, уронив на пол, а новый так и не купил, Тем, кто работает по ночам, будильник не нужен – я заканчиваю, когда все встают, и ухожу из дома, когда люди возвращаются, у меня часы в голове.

Впервые за месяц Пьер спал безмятежным сном, прижавшись к Арлене, хотя кровать была узкой для двоих, и проснулся в пять, как по команде. Арлена спала лицом к стене, он сел на стул, посмотрел, как она спит, прикурил сигарету. Потом другую. Время от времени он поглядывал на часы. Шесть. Он дал ей еще пять минут, положил руку ей на плечо, она открыла глаза, увидела его и улыбнулась. Пока он готовил завтрак, она оделась, Я стараюсь приходить в Шатийон первой и уходить последней, потому что несколько инженеров, которые там живут, относятся ко мне скептически – это выпускники Политеха, которые не привыкли работать с женщинами, я должна делать больше, чем они, и не давать повода задвинуть меня в угол, они скидывают мне самые тяжелые расчеты, а я назло выполняю их с улыбкой, тем более что у нас нет вычислительной машины. К счастью, шеф ко мне хорошо относится.

– То, чем вы занимаетесь в Шатийоне, остается загадкой.

Она уселась за стол, погрела руки о чашку кофе с молоком, Просто для Франции это новая область, американцы и русские нас здорово обогнали, и похоже, что англичане близки к испытанию собственной бомбы. А мы лет на десять позади. Два года назад КАЭ построил в форте Шатийон первый ядерный реактор – бетонный атомный котел, который работает на стержнях из оксида урана, погруженных в тяжелую воду, чтобы замедлить ядерное деление и им управлять. Всякий раз, когда ядро урана расщепляется, оно испускает нейтроны, которые сталкиваются с атомами урана, высвобождая новые нейтроны, и так далее. Через несколько лет, когда мы научимся расщеплять атом, мы сможем безопасно производить электроэнергию. А потом с помощью излучения изотопов ядра будем выявлять болезни, которые иначе не обнаружить, пока они не станут необратимыми, – возможно, лечить лейкемию или рак введением радиоактивного йода. Мы в самом начале пути.

– Но излучение – это ведь опасно?

– Сегодня нас беспокоит не излучение, а тот факт, что его нет, мы получаем меньше одного процента от расчетного уровня, проблема в том, что расщепления не происходит, мы только и делаем, что считаем и пересчитываем идеальные размеры и расположение урановых стержней в резервуаре с тяжелой водой, ищем идеальную критическую высоту – путь чисто эмпирический, но у нас получится, это лишь вопрос времени.

– И вы сможете сделать атомную бомбу?

Она помедлила с ответом, поднесла кружку к губам, отхлебнула, На данный момент об этом и речи не идет – здесь тысячи технических деталей, трудностей, которых мы не предвидели, и с ними придется разбираться. Прежде всего, нужно как-то обогащать уран в больших количествах. Для бомбы требуется несколько килограммов плутония, а нам удалось получить всего четыре миллиграмма. Как видишь, это дело далекого будущего.

– Но это возможно?

– С этой целью КАЭ строит крупнейший исследовательский центр на плато Сакле, но этого мало, понадобится сильная политическая воля, а главное, колоссальные ресурсы.

Пьер помолчал, прикурил от окурка очередную сигарету, Не пойму, так чем ты занимаешься? Расчетами для производства электричества или для создания атомной бомбы?

– Я работаю в физико-математической лаборатории. Что бы из этого ни получилось – электричество, атомная бомба, лечение болезней или то, что мы пока и представить не можем, – нужно будет перейти от теоретической модели и расчетов к практике, к управлению атомным делением и постройке реакторов, но научная основа одна и та же, называется нейтронная физика, это отправная точка любого атомного исследования.

– Но ты же сама не будешь работать над атомной бомбой?

Арлена выпрямилась, Я же объяснила, чем занимаюсь, это чистая наука, но еще и эксперименты, мы двигаемся на ощупь. Чтобы добиться успеха, придется подключить сотни человек в разных областях, а потом и тысячи, обучить их, разработать промышленные отрасли. Сегодня это лишь теория, потребуются годы, чтобы перейти к практике.

– Ты сама сказала, что рано или поздно исследования закончатся, – и над чем ты тогда будешь работать?

– Еще не знаю, решать не мне.

– Ты можешь поклясться, что никогда не будешь работать над бомбой, а только в гражданских и медицинских проектах?

– Нет, я не могу за это отвечать.

– Но если бы тебе предложили, ты бы согласилась?

Арлена замялась, подбирая слова, Если однажды придется выбирать, я соглашусь – пойми, атомные исследования не означают работу на войну, наоборот, бомбу делают, чтобы гарантировать мир. Чтобы никогда ею не воспользоваться. Это теория сдерживания. Враг не посмеет напасть, потому что будет знать, что мы можем немедленно его уничтожить. Бомба – наилучшая защита.

– В чем-то можно пойти на уступки – я сам готов пойти на уступки, – но в некоторых вопросах я уступить не могу, иначе я отрекусь от себя и полностью себя предам. Я всегда боролся за мир и разоружение, а не за принятие инструментов устрашения, которые нас уничтожат. Всякий раз, когда человек создает оружие, он пускает его в ход, поэтому единственная альтернатива – разоружение.

– Бомба есть у американцев и русских – тебя не волнует, что мы в их власти? Почему «Движение за мир», которое ты так поддерживаешь, не призывает русских отказаться от бомбы?

Пьер бросил сигарету в кружку с кофе, В последний раз прошу тебя выбрать другой путь, ты в самом начале карьеры, попроси, чтобы тебя направили в лабораторию чисто гражданских проектов, или же иди преподавать, но ты не должна работать на КАЭ.

– Я тебе хоть слово сказала, что ты работаешь в правой газете, хотя сам из левых? Тебя не смущает, что «Франс-суар» поддерживает войну в Индокитае и все больше скатывается в агитку? Разве я требую, чтобы ты бросил эту работу и перешел в «Юманите» или «Комбат», раз уж хочешь оставаться в согласии со своими убеждениями? Я очень горжусь тем, что меня приняли на эту службу, мне выпал исключительный шанс. Никто не будет мне диктовать, что делать. Ты должен принять меня такой, какая я есть, точно так же, как я принимаю тебя таким, какой ты.