Кальвинист высмеивал паписта, папист — упрямого кальвиниста, и оба вместе — лютеранина. Но то, что полвека назад служило поводом для жестоких общественных распрей, ныне превратилось в предмет шутливой пикировки за бокалом вина. Качества лютеран весьма остроумно были изложены в тринадцати пунктах: лютеранин в кисете вместо табака носит морковку, в коляску садится всегда с левой ноги, по вечерам, лежа в постели, прикуривает свою длинную трубку, кладя чубук на плечо жены, и т. д. и т. п. Теперь уже не снимают колоколов в церквах противников, а лишь передразнивают их звучание, подбирая для каждого характерные для него тона. У кальвинистов большой колокол гудит медным басом: «Проклятье вам, ан-на-фема-а!»; католический колокол напевно названивает: «Дева Мария, дева Мари-и-я!» А колокол лютеран отбивает фразу: «Ни туда — ни сюда, ни туда — ни сюда!» Негибкие и ленивые умы того времени оттачивались на подобных каламбурах. Да это и не удивительно! Ведь в ту пору еще не существовало газет, которые каждые двадцать четыре часа разносили бы по всей стране материал для обсуждения и пересудов. Конечно, политические события случались и в те времена, более того, как раз тогда-то и происходили величайшие события, однако слуха простых смертных достигали только наиболее громкие раскаты, сотрясавшие мир, не то что ныне, когда становятся известными мельчайшие подробности. Наполеон так ловко спихнул нескольких маленьких монархов, что известие об этом и не дошло до Оласрёске. Легкая рука была у него — словно орехи раскалывал, а не короны. Так, прибыв в одно маленькое герцогство, он даже не обнажил сабли, а вынул карандаш и написал на бумажке: «Отныне здесь больше не правит династия Браганза», и династии Браганза с той поры в истории как не бывало! Но что до того жителям Оласрёске? Что они знали об этом? Скрип того знаменитого карандаша даже не услышали здесь.

Вот почему хороши были эти две темы; с незапамятных времен они давали достаточную пищу для разговоров. Политика же — это пришелец, который недавно вторгся в нашу жизнь.

Доктор начал новую атаку против священника; когда Медве горячился, его короткая, толстая шея вздувалась и багровела, а маленькие черные глазки метали искры.

— Вот вам браминская религия или буддийская, различные персидские религии. Какая из них правоверная? И у каждой свои мифы о райском царстве… Выходит, что райских обителей должно быть, по крайней мере, столько, сколько деревень в Венгрии. Так в какой же деревне окажемся мы, а?

— В нашей, — ответил спокойно священник, — в той, которую обещает христианская религия.

— А где же альбом с видами этой чудесной страны? — Медве сердито ударил кулаком по столу.

— Ну-ну! Не буйствуй ты, старый вольтерьянец, — попытался утихомирить его Дёри.

— С ней можно познакомиться по Священному писанию, — защищался Сучинка.

— Оставьте, прошу вас, в покое Священное писание, его сочинили попы. Что, разве не попы? Так кто же? Но и не умный человек, это уж во всяком случае. Ибо там с самого начала говорится, что бог в первый день творения создал небо и землю, сказав при этом: «Да будет свет!» «И стало светло», — добавляет Библия. Ну ладно, пусть так, но немного дальше Библия говорит: «На четвертый день сотворил господь луну, солнце и звезды», — и вот тут-то дело становится туманным. Как же могло быть светло сразу же, в первый день, если бог сотворил звезды, солнце и луну только на четвертый день? Ну-с? Или, может быть, в течение тех трех дней было другое средство освещения? Ладно, допускаю. Но куда оно девалось? Что с ним случилось? Расскажите мне!

— Ну-ну, Игнац! Ведь не хочешь же ты сказать, что попы похитили это… ну, это… словом, то, что освещало?

— Я ничего не хотел сказать. Просто я сражаюсь, в моих руках дубина-логика, и я пускаю ее в ход.

Однако на самом деле в его руке была не логика, а лишь пустой бокал, который он раньше в рассеянности поднес к губам и залпом осушил, а затем, в пылу спора, стал машинально постукивать им по столу, пока не разбил его; осколки со звоном посыпались на пол.

Тут заговорил и молчаливый управляющий Михай Борхи:

— Значит, вы, доктор, не верите и в то, что мы воскреснем в Иосафатской долине?

— Нет, — отрезал доктор. — Что за чертовщина! Что может воскреснуть из могилы, если тело превращается в прах, а душа улетает? Вы, господа, все путаете.

— И вы, дядя Медве, не верите даже в то, — спросила юная баронесса, — что невидимые души умерших витают повсюду в мировом пространстве и все знают о нас?

— Нет, барышня, и в это не верю. Она игриво погрозила ему пальчиком.

— Постойте, постойте! Вы, я вижу, хуже графа Бутлера. Но я еще сегодня проучу вас! Сейчас придут сестры Ижипь, и я распоряжусь, чтоб внесли танцующий столик.

— Ну, я не стану этого дожидаться. Я не любитель подобных дурачеств.

— Итак, ты совершенно не веришь в существование какого бы то ни было загробного мира? — продолжал допытываться Дёри, которого чрезвычайно забавляла горячность доктора.

— Разумеется, нет; и не поверю, пока не поговорю хоть с одним человеком, побывавшим там. Только такого еще никто не видел. Даже Иисус, с тех пор как его опустили в могилу, больше не появлялся на земле.

— В Патаке рассказывают, — вмешался в разговор Жигмонд Бернат, — как один лютеранский священник спорил с католическим о том, что творится на том свете. Однажды, отстаивая каждый свою точку зрения, они до того вошли в раж, что поклялись друг другу: тот из них, кто раньше умрет, придет к товарищу и честно расскажет, на чьей стороне была правда. Лютеранский священник умер раньше. Вскоре после этого, как-то ночью, отворилась дверь, и в спальню католического священника вошел его покойный друг, на лице его была могильная бледность. Неслышно ступая, как тень, он приблизился к кровати католика и наконец произнес: «Ни по-твоему, ни по-моему».

— Об этом и я слыхал, — подтвердил Дёри, — старая историйка.

Доктор пренебрежительно отмахнулся:

— Сразу впдно, что поп-то был лютеранский: ни туда ни сюда, ни рыба ни мясо.

— А может быть, нельзя было сказать больше.

— Э-эх, кто может приказать душе! Если уж она отважилась на такой путь, так должна была б сказать что-нибудь более вразумительное.

— Легко так рассуждать, а окажись вы на ее месте…

— Я бы рассказал. И расскажу, если когда-нибудь приду оттуда.