— Тем не менее, капитан?

— Тем не менее. Мужчины, вы понимаете. Мужчины грубого сорта, если так можно выразиться. Не то что я не рад иметь с ними дело. Как бы это сказать… малокультурные? Да я и сам, вы понимаете. Я всегда воображал себя интеллектуалом, вы знаете, но тем не менее.

— О, что касается мужчин, могу заверить вас, что в этой постановке не будет ничего возвышенно-далекого, оторванного от жизни. Вы знаете, конечно, историю Салями?

— Конечно. То есть надо сказать… Не напомните ли вы мне?

— Охотно.

И я поведал ему эту историю более или менее в том виде, как она, нарисована Матфеем и Марком, Уайльдом и Хофманшталем, и конечно же, в фильме Риты Хэйворт, так вдохновившем Плуто. Слава Небесам за фильмотеку питомника Шрёдер! Правда, Плуто несколько изменил традиционную трактовку этой истории в интересах более грубой… непосредственности.

— И все это в Библии? — спросил Фрэнгл, внимательно слушавший меня до самого конца.

— Именно так, как я рассказал.

— И они собираются показать все это на сцене — прямо здесь?

— Как мне дали понять, пятьсот или даже больше самых красивых ведьм этой исправительной тюрьмы репетируют роли гаремных рабынь. Сама же Салями так целомудренно непорочна, что словами не описать.

— Это может оказаться весьма стоящим опытом. А, майор? Я всегда придерживался мнения, что религиозное воспитание — основа морального духа любой армии. Не Наполеон ли сказал, что армией движет ее дух? Слишком многие военачальники наших дней позволяют вопросам духовного здоровья отправляться ко всем чертям.

— Я никогда не относил вас к их числу, капитан Фрэнгл.

Фрэнгл улыбнулся и поправил один ус так, чтобы он выражал скромнейшее самоудовлетворение, второй сам собой заявлял о похотливом ожидании.

— Когда начинается веселье?

— В девять тридцать, капитан. Ровно в девять тридцать.

Ровно в девять сорок пять занавес поднялся, и сто четырнадцать охранников плюс три офицера репатриационного центра Сен-Клу как один затаили дыхание, не в силах оторвать взгляда от дворца Ирода в Галилее, ярко освещенного четырьмя прожекторами, которые были сняты со сторожевых вышек тюрьмы. Задник представлял бесконечную перспективу витых колонн и готических сводов, позолоченных кариатид и мраморных пилонов, ниш, карнизов и сводчатых окон, за которыми открывались еще большие просторы Вавилона, — совместное творение двухсот с лишним любимцев. Композиция в целом свободно перетекала из одного стиля в другой, от Пуссена до Кирико и далее к Констеблю, так же естественно, как весенний ручей, радостно журча, стремит свои воды по усыпанному галькой руслу. Каждый квадратный сантиметр этой фрески поблескивал отраженным светом, точно драгоценный камень, — краска еще окончательно не высохла и была липкой.

Оркестр грянул увертюру — наскоро сделанную обработку «Сказок венского леса»; вальс и без обработки звучал на восточный манер благодаря нашим инструментам: водопроводные трубы и водяные ксилофоны, тимпаны из консервных банок, а группа струнных — колючая проволока и пружины от кроватей.

Когда эффект великолепия, открывшегося с подъемом занавеса, начал тускнеть, Плуто в одеянии жреца с длинной седой бородой вышел на середину сцены и стал декламировать своим самым нравоучительным тоном:

— И вот!

И вот шеренги жен и наложниц Ирода общей численностью в тысячу человек справа и слева потекли на сцену. Они заполнили не только большую часть сцены, но и двор царского дворца. Не одному Соломону при всей его славе иметь их столько!

— И вот перед вами те дни, когда Ирод тетрархом был в Галилее. Сам Ирод Антипасто…

Следом за хористами поступью Фальстафа на сцену вышел Ирод Антипасто. Он был в громадных сапогах с подковами, с большим накладным носом и длинными седыми усами, совсем не похожими на усы капитана. Величаво маршируя в своем ярком одеянии, высоко поднимая при каждом шаге волосатые ноги совершенно не в такт галопу оркестра, он ухитрялся ущипнуть каждую подвернувшуюся задницу под громкие восторги зрителей.

— Ирод был жестоким царем, который никого не любил больше, чем жену брата своего, Иродиаду Антипасто, хотя та имела дочь от его брата — Салями Антипасто.

Вышла, размахивая боа, Иродиада. Появилась Салями, восседавшая в паланкине, который несли восемь нубийцев. Салями скрывала до поры свою красоту за дымчатыми занавесками паланкина, но на мгновение выглянула из-за них, чтобы подмигнуть мне.

Сидевший возле меня Фрэнгл воскликнул:

— Вы видели? Вы видели, как она на меня посмотрела?

— И случилось в те давние дни, что Ирод, тетрарх Галилеи, устроил большой званый вечер, на который пригласил всех. Он пригласил римлян с их женами…

Появились римляне с их женами.

— Египтян с женами…

Вышли на сцену египтяне и их жены.

— Нубийцев и их многочисленных жен.

Они выходили и выходили, и все женщины демонстрировали кое-что из национальных особенностей стриптиза. Но сколько бы народа ни приглашал Ирод, во дворе его дворца не становилось теснее.