Он рассчитывал найти надежного трудолюбивого человека, на которого можно было бы положиться. Но на торгах не было ни одного иммигранта, приехавшего в колонии по собственной воле, лишь каторжники, некоторые были так худы, что не протянули бы и одного сезона на табачной плантации.

И все же вокруг новоприбывших, отмытых и накормленных по такому случаю, собралась толпа потенциальных покупателей. Рабочие руки на плантациях нужны всегда, а каторжники обойдутся дешевле рабов.

Прежде всего Джона интересовали глаза, а не мускулы каторжников. Конечно, физическая сила была очень важна, но Джон нуждался в человеке, которому мог бы доверить заботы о семье в свое отсутствие.

Он уже решил уйти. Не только потому, что все прибывшие были каторжниками, но и потому, что душа его восставала против рабства, а чем иным, как не дьявольски изощренной формой работорговли, был этот аукцион живого товара? Однако он понимал, что в этом году у него уже не хватит сил посадить табак самому. Джон явственно ощущал, как былая сила покидает его с каждым днем.

Поэтому, как он и сказал Фэнси накануне, у них не было выбора. К тому же он обращался бы с новым работником как с членом семьи. Работнику было бы намного лучше жить на его ферме, чем у кого-либо из фермеров в округе. Рассудив так, Джон выпрямился и пристальнее всмотрелся в группу мужчин, стоящую перед ним.

До начала торгов оставалось совсем немного. При взгляде на других покупателей Джон укрепился в своем решении привезти домой помощника. Все они были мелкими плантаторами или фермерами и не могли позволить себе иметь рабов. Но Джон знал, что и работников они загоняли до смерти. Джону было неприятно находиться среди них.

Он вновь окинул взглядом мужчин, стоявших на деревянном помосте. Их было около двадцати. Лучших уже продали в Балтиморе, и лишь жалкие остатки этой партии привезли в Честертон.

— Кто-нибудь из них умеет читать и писать? — спросил Джон человека, распоряжавшегося торгами. Он подумал, что Фэнси не будет возражать против покупки, если новый работник окажется грамотным.

Надсмотрщик пожал плечами и повернулся к каторжникам:

—Эй, кто из вас умеет читать? Один из двух каторжников, закованных в кандалы, поднял глаза. От Джона не укрылась искра, промелькнувшая в его взгляде. Но никто не произнес ни слова. Тогда другой подтолкнул того, что взглянул на Джона:

— Милорд умеет читать.

Джон приблизился. «Милорд» был так худ, что это, вероятно, отпугнуло от него в Балтиморе потенциальных покупателей. Хотя причиной тому могли быть и кандалы — никому не хотелось связываться с опасным преступником. В его холодных зеленых глазах отражалось лишь хмурое небо. Густые темные волосы были коротко подстрижены. Одежда «лорда» состояла из рубашки и брюк из грубого полотна.

Однако мешковатая одежда не могла скрыть гордой осанки и манеры держаться, исполненной внутреннего достоинства. На долю секунды Джону показалось, что он увидел в глазах каторжника что-то еще, кроме заученной пустоты. Он увидел в них разум.

— Как тебя зовут? — спросил он.

Мужчина исподлобья посмотрел на Джона, и в его взгляде сверкнула ненависть. Он молча отвернулся.

Один из надсмотрщиков хлестнул его кнутом. Каторжник согнулся от боли, но не проронил ни звука.

— А ну, отвечай господину, — угрожающе прошипел надсмотрщик. — Говори свое имя.

Мужчина выпрямился, но продолжал хранить молчание. Стражник снова отвел руку с кнутом для очередного удара, но Джон остановил его.

— За что он осужден?

— За измену Англии, — последовал ответ. — Это один из тех шотландцев, что восстали против короля, но потерпели поражение. — При этих словах на шее каторжника запульсировала жилка, но он ничего не сказал. — Его приговор — четырнадцать лет каторги, и он стоит всего сорок фунтов.

Джон отступил назад. Описание этого человека было далеко от образа учтивого образованного человека, которого он надеялся найти на торгах. И к тому же шотландец. Да он сбежит с фермы на следующий день, если Джон не будет неусыпно сторожить его.

Джон отвел взгляд от лица шотландца. Он видел, как напряглись желваки на его челюстях при одном упоминании о приговоре. Непокорность еще жила в его мятежной душе.

Переходя от одного мужчины к другому, Джон видел лишь пустые мутные глаза, унылые лица и тела, изнуренные голодом и бог знает какими болезнями. Его взгляд снова обратился к шотландцу. Мятежник был ужасающе исхудавшим, но в нем угадывалась недюжинная сила. На шотландца поглядывали еще два фермера, один из которых потребовал, чтобы он открыл рот. Но «лорд» в ответ лишь крепче стиснул челюсти.

Еще один удар кнутом строптивый шотландец встретил с упорным молчанием. Но проявление непокорности не отпугнуло покупателя, внимательно оглядывавшего гордеца. Джон знал его: это был Калеб Баерс, известный своей жестокостью.

Джон понимал, что готов совершить безрассудный поступок. Но ведь другие иммигранты были никуда не годны, а ему требовался работник. И решившись, Джон подошел к распорядителю, который уже торговался с Баерсом.

— Я заплачу за него тридцать фунтов, и ни монетой больше, — сказал Баерс.