— Пап, а ты больше не пойдешь в лес?

— Как я пойду, когда с трудом хожу по собственному двору? Хватит болтать, займись делом.

Старушка Калико была совсем не глупа: она почуяла отвратительную погоду и не хотела отправляться в путь, тем более под особым седлом, которое папа соорудил для бабушки Мины. Обычно это седло надевали на Тиддикина, и оно не совсем подходило Калико. Тилья подкупила ее куском сахара, подложила под седло подушечку, затянула ремни подпруги и была готова к отъезду прежде, чем отец, все еще спотыкаясь и опираясь о стены, снял сбрую с Тиддикина.

— Ты справишься? — спросила Тилья.

— А что мне остается? Собирайся. Надень шубу. Анья даст тебе хлеба и сыра.

— А если Мина откажется? — начала было Тилья. (Дети в Долине называли своих дедушек и бабушек по именам.)

— Расскажи ей, что случилось. Она придет. И возьми с собой хлыст — тебе придется погонять Калико.

Он оказался прав. До дома Мины было не более мили, но, если бы Тилья не погоняла ее, Калико плелась бы полдня. Тилья сидела в седле, закутанная в шубку, нагнув голову в плотно завязанном капюшоне, и каждые несколько ярдов подхлестывала лошадь, чтобы та продолжала, хотя бы и неохотно, переставлять ноги. Время от времени она откусывала немного от краюхи хлеба и куска сыра, которые дала ей Анья. Теперь, когда у нее было время подумать, она начала всерьез беспокоиться. Было очень холодно, а мама лежала где-то в лесу на голой земле. В такую погоду это верная смерть.

Завидев бабушкин дом, Тилья не выдержала, соскочила с лошади и, утопая в снегу, побежала рядом, погоняя Калико, как корову. У ворот она привязала ее к столбу и, тяжело дыша, кинулась к дому.

Мина сидела у печи. Она обернулась, услышав звук отодвигаемой задвижки.

— Что-то случилось? — резко спросила она. — Конечно случилось. Иначе зачем бы ты пришла к своей старой бабушке?

— Мама ушла петь кедрам и до сих пор не вернулась, — выпалила Тилья. — Пришел Тиддикин, с оборванным стременем. Папа хочет, чтобы мы с тобой пошли ее искать. Говорит, одна я потеряюсь.

— Значит, он не такой уж дурак.

— Он зашел в лес слишком далеко и только недавно выбрался. Выглядит ужасно и до сих пор весь дрожит.

— Значит, все-таки дурак. Ладно уж, иду. Где моя палка? Отдышись немного, пока я собираюсь. Потом поможешь мне надеть башмаки.

Она хромала по дому, ворча из-за боли в бедре — это и было причиной дурного настроения, временами находившего на нее. Сегодня нога явно болела, что неудивительно в такую погоду. Было бессмысленно пытаться помочь ей или поторопить ее — Мина это ненавидела. И к тому же она сделала все, что нужно, за несколько минут: поставила горшки с едой в печь, закрыла вьюшки и достала из сундука теплую одежду. Тилья засунула ее ноги в старые как мир башмаки и зашнуровала их. Когда Мина надела свой овечий полушубок, шапку и обмоталась шарфом по самые глаза, было трудно сказать, женщина это, мужчина или тролль. Они вышли из дома.

Тилья подвела Калико к скамеечке, с которой Мине было удобнее на нее забраться, и помогла ей взгромоздиться в седло, которое отец смастерил специально из-за ее больной ноги, — скорее стул без ножек, чем седло. Мина стонала от боли, а Калико, конечно, норовила улизнуть.

— Теперь я справлюсь, — прокряхтела бабушка. — Дай-ка мне мою палку — я не собираюсь терпеть выкрутасы этого глупого создания. Она с рождения упряма как осел.

Но Калико довольно ретиво отправилась в обратный путь. Она была домоседкой и всегда радовалась возвращению в свое теплое стойло. Тилья бежала рядом, и, когда они добрались до фермы, она совсем запыхалась. Отец ждал их. Он выглядел немного лучше, его лицо уже не было пепельного цвета, но он все еще с трудом передвигался.

— Вы быстро вернулись, — сказал он. — До темноты еще часа четыре. Мина, тебе нужно отдохнуть?

— Лучше уж я останусь в седле, — ответила та. — Слезать и залезать на это животное — слишком хлопотное дело. А вот Тилье отдых не помешал бы — она совсем выдохлась.

— Она отдохнет в седле. Я запряг Дасти в сани. Если Селли ранена, вы не сможете посадить ее на лошадь. Ты готова, Тилья?

Не дожидаясь ответа, он взял Калико под уздцы и направился в конюшню, где Дасти уже ждал их, запряженный в сани. В вечерних сумерках он казался огромным и величественным. Папа купил его всего четыре месяца назад, заплатив в два раза больше, чем собирался, и еще никому не позволял брать его. Тилья испуганно глядела на гиганта.

— Но… ведь… — заикаясь, пробормотала она.

— Тиддикин совсем выбился из сил, — сказал отец. — К тому же он бы все равно не смог тащить сани так далеко. Не бойся, просто помни, что ты главная, и тогда Дасти тоже будет об этом помнить. Теперь слушайте. Я положил в сани одеяла, флягу с горячим питьем, хворост, поленья, пару штормовых фонарей, масло для них, брезент, шесты и веревки, чтобы вы могли сделать себе укрытие — но это на крайний случай. Я хочу, чтобы вы вернулись до наступления темноты. Найдете вы Селли или нет — возвращайтесь к ночи. Слышишь меня, Мина? Ты можешь поступать как хочешь — ты все равно так и сделаешь, — но я хочу, чтобы Тилья была дома к вечеру.

Мина пристально посмотрела на него с высоты своего седла. Они не очень-то ладили, поэтому она и жила отдельно в своем домике. Ферма по закону все еще принадлежала ей, а после ее смерти должна была стать маминой, но папа был фермером и поэтому вел себя так, словно был хозяином.

Не дожидаясь ответа, он обхватил Тилью за талию и посадил на Дасти. Ей показалось, будто она сидит не на лошади, а на стволе огромного поваленного дерева. Он вручил ей поводья и вывел Дасти в бушующую непогоду. Поводья Калико он привязал к саням.