Все годы разлуки Латвия присутствовала на* дне моего сознания. В перестройку, боясь худ- I шего, Рига виделась русским Гонконгом - за- j пасным островом свободы, на случай, если ее! опять отберут. Потом я прикидывал, не выйдет ли из Балтии Тайваня, поражающего материк экономической предприимчивостью. Вместо этого, пока меня не было, Рига тихо вернулась В Европу.

По родным улицам я гулял со смутным ощущением, что все это я уже видел, но не наяву. В нашем дворе у бывшей помойки стоял «Мерседес» с неукраденными дворниками. Дом, где принимали мучавшую меня в пионерском детстве макулатуру, оказался шедевром ар нуво. Диетическая столовая, где так славно разливалось под столом, торговала всем, что льется, но посетители пили кефир. На месте памятника Ленину стоял невзрачный концептуальный монумент, изображавший мироздание. Супермаркет был норвежским, автозаправка - финской, а в опере пели Вагнера. Зато знакомых книжных магазинов не осталось и в помине. С четвертой попытки я нашел нужную лавку, чтобы с деланой небрежностью спросить: - Есть ли у вас книги Гениса?

–  Последняя осталась, - уважительно ответил продавец, вынося «Книгу рекордов Гиннесса» за 10 латов.

Маскируя зависть обидой, я вышел из магазина, бурча про себя - «мещанский рай».

Соотечественники так не считали. Тем бо- I лее что, оказавшись национальным меньший- j ством, они не перестали быть большинством» фактическим. Перебравшись в Европу, Рига " оказалась единственной в ней русским горо- • дом, хотя и не без латышского акцента. В кон- I цертном зале, где в мое время выступал Рос- «тропович, шли гастроли группы «Lesopovals».» Несмотря на латиницу, пели они по-русски -* на фене. Пожалуй, этим, если не считать «ли- • моновцев», и исчерпывался имперский экс- Г порт в Латвию. Даже на вокзале я не нашел; московских газет. «Спроса нет», - извинялся «киоскер и был, похоже, прав. В Нью-Йорке t русские больше интересуются Путиным, чем в; Риге. Наверное, потому что в Латвии власть I ближе. Тут у каждого есть знакомый депутат* сейма. Да и законы принимают у всех на виду.» Иногда - разумные. Мне, например, понрави- I лось, что владельцам приморских вилл запре- • щают ставить сплошные заборы.

Сократив дистанцию между обиженной ча-* стью народа и обижающей ее властью, Латвия «достигла неожиданного статус-кво. Русские t борются за свои права, в глубине души боясь,* чтобы им не помогла бывшая родина. Оскол- I ки империи учатся обходиться без нее. Став* собой, а значит - другими, заграничные рус- • ские могут выбирать из общего наследства лишь то, что очень нравится: борщ, «Лесоповал», Пушкина.

Со стороны, впрочем, нельзя судить, кто прав в этой игре. Изнутри это понять еще труднее. Политика, однако, существует не для того, чтобы искоренять противоречия - она позволяет жить с ними.

Привыкнув быть инородцем в трех странах двух континентов, я смотрю в будущее легкомысленно. Сдается мне, что следующее поколение рижан будет говорить не на двух, а на трех языках. Охотней всего - по-английски.

лагородный муж, - учил Конфуций, - не служит двум князьям».

Поэтому при смене династий ученые уходили в горы, чтобы читать старые стихи и писать новые. Исчерпав политику, мандарины становились отшельниками и называли себя «литерати».

Дело в общем-то знакомое. До сих пор, входя в русский дом, я нахожу любую книгу не глядя. Библиотеки одинаковые, как жизнь - эзотерическая, изысканная, утонченная, ненужная: хочу все знать и ничего не уметь.

–  Господи, ну откуда нам знать, мы за колхозы или против?

На заре свободы было иначе. Тогда считалось все понятным - где взять тару, кого выбрать депутатом, как обустроить Россию в пятьсот дней, не забив гвоздя.

Возможно, такое тоже бывает. Вацлав Гавел однажды сказал:

–  Каждый чешский писатель умеет своими руками построить дом.
– А неписатель?
– спросили его.
– Тем более, - удивился президент.

У нас иначе. Я видел, как наши литерати подходили к накренившейся власти. Жальче всех было Синявского. Храня честь вечного диссидента, он был против того, за что всегда боролся. Чтобы объясниться, понадобились три лекции в Колумбийском университете, к которым он готовился у нас в гостиной.

Эмоция сомнений не вызывала, а подробностей я не запомнил. Наши убеждения сходились в главном, но кончались на Пушкине. Его кумиром был Бабель, моим - Платонов. С политикой я так и не разобрался. Расхождения (1инявского с советской властью носили стилистический характер и не исчезли оттого, что коммунисты оказались в оппозиции. Андрей Донатович по-христиански простил врагов, и даже заставил себя им поверить, но разделить их язык было выше его сил. В чужой среде литерати могут жить либо молча, либо перестав быть собой.

Не это ли произошло с Лимоновым, которого так любили те же Синявские? Чтобы литература не мешала политике, он избавился от поэзии. А ведь в юности Лимонов, звавшийся тогда Савенко, переписал от руки пятитомник I Хлебникова, снабдившего нотами его авангард-; ную лиру. Читая (листая) то, что пишет Лимо-» нов сегодня, я не узнаю автора, которого не-* много знал в Нью-Йорке, чуть-чуть - в Париже» и нисколько - в Москве. I

Дело в том, что политика исключает услов- j ность, необходимую искусству, но пагубную для «речей. Художник никогда не говорит напрямую* то, что думает, оратор только и делает, что уве- • ряет в этом свою аудиторию. Чтобы заняться t одним ремеслом - попроще, надо отказаться от • другого - посложнее. •

Сдается мне, что все лимоновцы - неудавши- I еся поэты, обманутые вождем, в котором разо-» чаровались музы. Поэт-расстрига, как падший* ангел, больше всего ненавидит изгнавший его* парадиз.*

Несовместимость литерати с властью прояв-» ляет себя произвольностью убеждений. Поли-» тические взгляды выбирают сознательно, под I гнетом обстоятельств. Вкусы рождаются не- J вольно и умирают они лишь вместе с нами.*

Собственно, поэтому я прячу глаза, когда i московские друзья говорят о живой политике.» Если мы и спорим до хрипоты, то слишком бы-* стро переходим на личности, например - Бек-* кета. В этом кругу его знают лучше Путина. • Это, конечно, неправильно - несправедливо к своей судьбе и родной истории. Я тоже хочу, чтобы политику делали понятные мне люди. Теперь, впрочем, такое случается. Когда один мой товарищ вышел в большие начальники, в стране сразу появилось 250 профессиональных культурологов. Раньше они водили экскурсии по ленинским местам.