— Не очень, — смеется Михаила и рукоподает мне снова и снова.

Я уже на грани физического и эмоционального истощения. Молю о пощаде. Но Миша неумолима.

— Девочкой своею ты меня назови, — шепчет она мне в правое ухо, — А потом обними. А потом рукоподай. Рукоподай мне!

Что делать? Рукоподаю. Ответствую.

— Девочка моя, — задыхаясь, говорю я Мише, — Правозащита — это фундамент. Это основа, на которой и строится современное общество…

— А эта женщина, — отвечает мне Миша, — В рыбном. Она красивая?

Задумываюсь.

С одной стороны вроде красивая. С другой стороны вроде бы и не очень.

— А почему ты спрашиваешь? — спрашиваю я Михаилу.

— Ревную, — хихикает Миша и рукоподает мне так нежно, — Это из-за нее ты подрался? Из-за нее.

Мы счастливы вместе. Мы свободны друг с другом. Глаза закрываются. Я поднимаюсь, бросаю еще пару поленьев в печь и тащу Михаилу в мешок. Она не упирается.

Мы засыпаем мгновенно, прижавшись. Прижавшись теплее. Мне снится волнительный сон.

Как будто иду я по широкому полю. А вокруг меня — демократия.

Как будто лечу я надо всею страною. И везде подо мной — демократия.

Как будто смотрю я на Землю из самого космоса. И везде на Земле демократия.

Как будто просыпаюсь я утром. А за окном у меня — демократия.

Как будто засыпаю я вечером. А впереди у меня — демократия.

Как будто болею случайной болезнью. А лекарство мое — демократия.

Как будто рукоподаю я прелестнице. А в сердце моем — демократия.

Как будто стою я под душем. И течет на меня демократия.

Как будто демократия, демократия, демократия!

И сплю я, и спит Михаила, и снится нам вместе свободный сон.

Как будто свобода — это то, что бывает.

Как будто свобода — это то, что скрывает.

Как будто свобода — это то, что витает.

Как будто свобода — это то, что сверкает.

Летает, порхает, копает, швыряет, зудит, ковыряет, стучит, завывает.

Стучит.

Завывает.

Стучит.

Завывает.

Трясет.

Называет.

Стучит.

Завывает.

Проснись! Просыпайся! Вставай! Одевайся!

И вижу я — склонилась надо мной Михаила, и волосы ее ниспадают, а из под волос — глаза необыкновенной свободы и демократии. Глаза как права человека. Глаза общечеловеческих ценностей.

— Роман! — говорит Михаила.

— Михаила, — отвечаю я ей.

— Просыпайся, соня, — трясет меня Михаила, — Там кто-то приехал.

Я вдруг открываю глаза и вижу, что вся комната трейлера залита желтоватым мерцающим светом. За окнами завывает метель. В дверь ощутимо стучат.

— Кто это? — улыбается Михаила.

— Не знаю, — пожимаю плечами я.

Я покидаю мешок и собираю разбросанную по трейлеру одежду. Мне кажется — надо. Поверх надеваю «аляску» с папахой. Отворяю.

На пороге с большою свечой стоит Бахтияр. Рядом с ним — два мужчины в защитном.

— Свободин? — строго спрашивает мужчина, что слева.

— Свободин, — киваю мужчине в ответ.

— Пройдемте, — говорит тот, что справа, — Что это с вашим лицом?

Недоумеваю.

— Так надо, — говорит тот, что слева.

Бахтияр улыбается.

Я спускаюсь на заснеженную поверхность. По поверхности весело бегают маленькие колючие смерчики. Чуть поодаль стоит незнакомый мне мерин. Рядом с мерином — Платон Любомиров на своей доброезжей кобылке гнедко.

— Что происходит? — спрашиваю я у Платошечки.

— Седлай! — смеется Платон.

Я оглядываюсь.

На пороге стоит Михаила. Она дрожит и смотрит.

— Иди в дом! — кричу я Мишутке через метель.

Она поворачивается и уходит.

— Я позабочусь о ней, — говорит мне Платоша.

Я ухожу красиво. Седлаю незнакомого мерина. Справа от меня — правый мужчина. Слева — левый. Я — в центре. У нас плюрализм мнений.

Мы выезжаем на улицу. Следом за нами бежит Бахтияр. Свеча его гаснет и он исчезает.

Мы медленно движемся вниз по Тверской.

Я никогда не увижу их больше.

Мы движемся вниз по Тверской.

Я никогда не увижу их больше.

Мы движемся. Движемся. В этом отличие демократии. Чтобы ни происходило в стране, какие бы катаклизмы ни случались с нами, будь то нарушение поставок батареек или же сильный мороз, мы все таки движемся. И наше движение неостановимо, как движение океанского льда. Как полет планет. Как ядерная реакция. Уз приекшу! [72] Форвэртц! [73]