— Что ж, товарищи, — сказал, наконец, один из них, — давайте разбираться.

Далее в своей рукописи Сергей Федоров уделяет довольно много места подробному рассказу о причинах неудачного запуска «Севера». Если опустить чисто технические подробности, то произошло следующее: после закрытия люка Иващенко действовал в строгом соответствии с инструкцией, но в силу того, что температура внутри корабля из-за некоторых инженерных недоработок превысила расчетную в 8 раз, Владимир просто не успел дернуть за рычаг.

«Действительно, — пишет Федоров, — несложные расчеты (20 х 8 = 160°C) показывают, что при той температуре, которая была внутри корабля к предполагаемому моменту старта, человек практически не способен совершать сколь-либо осмысленные поступки».

Федоров вспоминает, что вечером того же дня к ним пришел В.П. Королев.

«Это было не в его правилах. Генеральный конструктор выглядел опустошенным, разговор долго не клеился.

— Будем продолжать работать, — выдавил он, уходя. У двери Королев обернулся. — А вообще, — тут он задумался, — вообще… мне очень жаль».

После трагической гибели Владимира Иващенко в отряде космонавтов на некоторое время воцарилась атмосфера уныния и отчужденности. Вальдас Мацкявичус, ставший «космонавтом номер один», полностью ушел в себя; все его мысли были заняты подготовкой к предстоящему полету. Мишин, напротив, был весьма рассеян и целыми днями бродил в окрестностях космодрома, где к тому времени заканчивался монтаж последней ступени нового корабля «ЮГ». Общение Федорова с Мишиным стало чисто формальным; иногда за ужином они перекидывались несколькими фразами.

— Я знаю, — сказал однажды Мишин, — почему корабль назвали «ЮГ». Ведь так, если посмотреть, он ничем не отличается от «Севера». Назвали бы «Север-2»…

— Ну и почему? — поинтересовался Федоров.

— Это в честь того, настоящего, — сказал Мишин. — Помнишь, я тебе говорил?

Федоров вспомнил: действительно, инициалы совпадали.

Мацкявичус, сидевший за соседним столиком, резко отодвинул от себя недопитую чашку кофе и вышел из комнаты, хлопнув дверью.

— Вальдаса совсем не узнать, — уныло произнес Мишин.

— Его можно понять, — возразил Федоров, — ведь он целыми днями работает. Это мы с тобой валяем дурака… Кстати, завтра в десять вызывает Генеральный.

Действительно, В.П. Королев чувствовал, что в отряде начинает твориться что-то неладное. Сам он несколько дней назад вернулся из Семипалатинска, где имел весьма неприятный разговор с представителем Правительственной комиссии, отвечавшим за морально-психологическую подготовку космонавтов.

Фамилия этого человека была Пашутин; в свое время он не без успеха учился в Хабаровском пединституте, а затем закончил Высшую партийную школу. К моменту разговора Пашутину едва исполнилось пятьдесят лет.

— Виктор Павлович, — сказал Пашутин, — буду с вами откровенным: товарищи из ЦК недовольны. Есть мнение — предупредить вас о неполном служебном соответствии.

— Нельзя ли поконкретнее, Андрей Кузьмич? — сказал Королев мягко.

— По моим сведениям, — сказал Пашутин, роясь в каких-то бумагах, — в отряде изменилась атмосфера, и изменилась не в лучшую сторону. Во-первых, — он поднял голову, — Федоров и Мишин. Их отношения приняли характер, я бы сказал, далеко зашедшего панибратства. В то же время показатели этих космонавтов с каждой неделей падают.

Он пододвинул к Королеву листок бумаги с аккуратно расчерченной таблицей.

— Взгляните сами: если, скажем, здесь еще худо-бедно 9, то тут (Пашутин ткнул пальцем в таблицу) уже 7! А что же мы с вами, Виктор Павлович, будем иметь через неделю?

— Понимаете, Андрей Кузьмич, — спокойно начал Королев, — мы называем это предстартовой депрессией, или, если брать более широко, предстартовым синдромом…

— Вы мне тут зубы не заговаривайте! Предстартовый синдром! — оборвал его Пашутин. — Вы лучше посмотрите на вашего Мацкявичуса: ни с кем не общается, не получает ни писем, ни посылок, да и сам не пишет никому!

— Но ведь переписка запрещена… — попытался возразить Королев.

— Это вопрос отдельный, — отрезал Пашутин, — и не нам с вами его решать!

Королев не нашелся, что ответить. Его бесило, что какой-то партийный чиновник, пусть даже высокопоставленный, позволяет себе разговаривать с ним таким тоном.

Пашутин собрал со стола бумаги и сложил их в толстую кожаную папку с золотым гербом СССР на обложке.

— У вас есть неделя, Виктор Павлович, — подытожил он, с трудом выбираясь из-за стола.