–  Быстрова?
– раздумчиво переспросил Иван Максимович.
– Знаю Быстрова. Наш, деревенский.

–  Значит, жив?

–  Понятно, жив. Чего с ним сделается! Знакомый твой?

–  Только по фамилии.

–  Вон как! А на кой он тебе?

Не зная, как объяснить, ответил расплывчато:

–  Хороший, говорят, человек, хочу повидаться.

–  Дойдем - повидаешься.

До места добрались затемно, и он повел меня в свою избу. В сенях, стряхивая снег, сказал:

–  Поужинаем - и на печку. Завтра сведу.
– Отворив дверь в комнату, крикнул: - Петровна, это я, с гостем!
– И мне: - Совсем глухая, орать надоть.

Ульяна Петровна, жена хозяина, совсем старушка, лицо клинышком, внимательные, как у всех глухих, глаза, торопливо обтерла о фартук руки, ласково закивала. Суетилась у печки, вытаскивая ухватом чугунки.

Помню горячие щи, яичницу с салом и на широкой печи пропахшую дымком овчину.

Утром позавтракали. Не терпелось быстрее увидеть Быстрова, но торопить хозяина не стал. Он глянул на завьюженное оконце.

–  Метет и метет. Куда в такую заваруху? Разве ввечеру поутихнет.

Подумалось: шутит, разыгрывает. А он, видно, подумал: грешно дразнить гостя. Положил старые руки на столовую клеенку, сказал чуть ли не по слогам:

–  Никуда, мил-человек, мы с тобою не пойдем. Говоришь, слыхал, что Быстров хороший человек. Может, и так. Я не судья сам себе.

Не подготовленный к такой встрече, я молча глядел и глядел на Ивана Максимовича, как на Ивана из русской сказки. Из сказки, вернувшей меня в далекую юность.

Как же складывалась его жизнь, не сгоревшая между двух огней? Я рассказал ему о том немногом, что знал: о его условной закорючке, о радиограмме и выстреле из пушки. А он мне - о пережитом им самим.

Когда гитлеровцы оккупировали район, сын и дочь Быстровых, Петр и Груня, стали подпольщиками. Они передали отцу просьбу руководства содействовать Красной Армии. И он, беспартийный колхозный плотник, согласился на постыдную должность деревенского старосты. Ему вменялось блюсти “орднунг”, доносить на нелояльных, отряжать односельчан на расчистку дороги. Последнюю обязанность исполнял точно в срок, тем более что работавшим на дороге полагалось по 200 граммов эрзац-хлеба в день. Фашисты ему доверяли, а он ждал своего часа. Наши войска погнали врага от Москвы, подошли к Холмецу. И его час настал.

О трудностях и опасностях Иван Максимович не вспоминал. Ну, высматривал пулеметные гнезда, узлы связи, полевые кухни, где трижды в день скапливалась солдатня с котелками в руках. Записывал. Как умел, делал чертежи. Переправлял к своим. Куда относить депешки, подсказала Груня, навестив его в последний раз. Писал на обрывках немецких газет, мучился малограмотностью: разберут ли его каракули? К счастью, разбирали, подтверждая скупыми, но точными артналетами.

–  А как ты заметил, что тебя заподозрили?

–  Слушай. Объявился у нас полицай, Митька. Не местный. Откель взялся, хрен его знает. В кажную избу залезал, высматривал, вынюхивал. Правда, пальцем никого не тронул. “Стучать” к оберштурмфюреру бегал, господину Плешке. Через это много людей пострадало. Один за моток кабеля телефонного, другая за Гитлера - ругала здорово, еще один мужик - за листовку, за иконой держал. Всех в район сволокли, в комендатуру. И - с концами.

По рассказу Ивана Максимовича, этот Митька стал к нему цепляться. Почему, мол, никто тебя не ругает, даже заглазно? Немцев честят, полицаев тоже, а тебя - нет. Заодно вы все. Раза два попрекнул старшим сыном, Михаилом: знаю, красноармеец он. Вроде невзначай упомянул младших, Петра и Груню: где-то они, не знаешь? Партизанят небось? Поначалу Митькины вопросы походили на дружеские подковырки, но однажды, когда Иван Максимович возвращался от заветного камня, а лазил он туда по глубокой заснеженной промоине, Митька его подкараулил.

–  Где ты так извалялся? Или перебрал?

Иван Максимович притворился выпившим, послал Митьку куда подальше. Тот и пошел… к своему фрицу.

Эсэсовец вызвал Ивана Максимовича рано утром. Лежа на походной раскладушке, лениво спросил:

–  Зачем на передовую ходил? Убежать хочешь к русским?

Иван Максимович клялся и божился, что такое ему и в голову не приходило. Хлебнул лишнего, черт попутал. Заблудился. Плешке не поверил, сказал с угрозой:

–  Мы еще поговорим. Пока наступление не отобьем, из дома ни шагу.

Однако Иван Максимович ослушался. Дня через три воспользовался ночным затишьем на фронте, сползал к своему камню, оставил записку с условной закорючкой. А вернувшись и увидев у своего крыльца Митьку, понял: крышка.

–  Как думаешь, - спросил я, - перехватили немцы радиограмму?

–  Перехватили, нет ли, не знаю. Мне ни слова.

–  Как же вы с Ульяной Петровной уцелели? Ведь прямое попадание. Дома не были?

–  Были, но вот штука. Дней за несколько немцы на мой чердак втащили миномет. В крыше дыру сделали. Это чтоб вспышки не видно было. Стреляли, аж изба ходуном. А утром, после того как Митька снова меня застукал, гляжу, стаскивают свою хреновину с чердака. С чего бы?.. Решили, что засекли, не иначе. К слову, в последней записке я эту точку пометил. Сижу, помню, с Ульяной, а не сидится. Чую неладное. Время к обеду, говорю: “Собирайся, к соседям пойдем”. Она: “Зачем да почему?” А я шепчу: “Давай, давай, коли жить охота”. Схватил полушубок, выскочил на улицу, а она в сенях замешкалась. Тут и жахнуло. Избу вдрызг, а ей всю спину осколками посекло. И оглохла. Слава те, хоть живая.