Отец Марека, принц Дравен, решительно поднялся.

— Идем, — скомандовал он сыну, направляясь к дверям. — Посмотрим, нельзя ли чем-нибудь помочь.

Марек вскочил, чтобы последовать за ним, успев украдкой быстро оглянуться на Хелмата.

Значительно позже тем же вечером Хелмат лежал в постели, а на нем лежала прекрасная Анис. Ее дивное тело блестело от пота, она тяжело дышала прямо ему в лицо, а теплое дыхание кузины пахло винным перегаром, но Хелмат находил все это исключительно приятным и возбуждающим.

— Боги! Моя дорогая кузина! Мы должны немедленно это повторить! — страстно воскликнул он, сгорая от страсти.

В первый раз они набросились друг на друга яростно, даже как-то свирепо, точно сражаясь друг с другом и не испытывая к «противнику» ни жалости, ни сострадания — каждый стремился одержать лишь свою собственную сладостную победу.

— О да, дорогой кузен... — Анис коснулась его лица своими восхитительными грудями. — Но сперва мне необходимо сделать хотя бы глоток вина.

Хелмат смотрел, как она встает, подходит к шкафчику у дальней стены, достает вино и наполняет темно-красной жидкостью два бокала. Один бокал она почти сразу же осушила до дна, снова его наполнила и опять осушила.

Хелмат улыбнулся:

— Так-так, моя девочка! А знаешь, это ведь вино из нашего фамильного погреба.

— Да, вино прекрасное, — сказала Анис. — Куда лучше той конской мочи, которую выдают за вино у нас в Праге.

Хелмат не мог оторвать от нее глаз, так она была хороша, освещенная слабым неровным светом одинокой свечи. Думать он мог лишь о том, как снова овладеет ею.

— А знаешь, у тебя, по-моему, самая прекрасная попка на свете, — тихо сказал он. — Она безупречна. Уж поверь мне, я знаю, что говорю; я успел повидать в своей жизни немало всяких женских попок.

Анис не ответила; она молча повернулась и неторопливо подошла к постели, держа в одной руке бутылку вина, а в другой — бокал.

— Как хорошо, что ты прихватила всю бутылку! — рассмеялся Хелмат. — Вино отвлечет нас от ненужных мыслей о прошлом и будущем. Мы ведь не хотим, чтобы наша постель остыла, верно?

Но Анис даже не улыбнулась в ответ. Только теперь Хелмат заметил, что на запястье у нее виднеется небольшая ранка, увеличивающаяся прямо на глазах.

— Проклятье! Что это у тебя такое? — Он сел и взял в руки подсвечник с горящей свечой. — Дай-ка посмотреть... Похоже, туда грязь лопала, вот ранка и воспалилась. — Он вдруг встревожился и даже несколько протрезвел, а потому повторил свою просьбу: — Подойди поближе, давай я посмотрю.

Двигаясь с неожиданным проворством, Анис вдруг схватила бутылку за горлышко, разбила ее, сильно ударив об изголовье кровати, и вонзила острую «розочку» из толстого стекла прямо в горло своему возлюбленному.

Кровь так и брызнула, когда Хелмат хрипло выдохнул мольбу о пощаде и с расширенными от ужаса глазами протянул к Анис руку, успев в последние мгновения своей жизни еще раз скользнуть пальцами по ее прекрасной груди, о которой мечтал в течение всего пира.

Пролитое вино на постели смешалось с кровью; кроваво-красная жидкость успела насквозь пропитать простыни, пока Анис Ферласа, нагая и запятнанная кровью, смотрела на бьющегося в предсмертных судорогах любовника, а потом и сама без чувств рухнула на пол.

Сентябрь 1870 г.

Десятник Генри Милкен нес четыре сломанных заступа так же легко, как охапку хвороста. Он бросил их в вагонетку, и тут же изуродованные долгими годами шахтерского труда мышцы отозвались привычной болью, а правое колено напомнило, что сюда, на западный склон Хорсшу-маунтин, и в самом деле напоминавшей подкову, солнце еще не пришло, хотя первые его лучи уже позолотили вершину горы и скалы над перевалом Уэстон. Тьма, которой укрыт был весь западный склон и долина внизу, делала все вокруг похожим на какую-то странную картину, которую художник еще не успел закончить. Это время суток Генри любил больше всего и редко пропускал возможность полюбоваться первыми лучами зари, возвещающими наступление нового дня в Эмпайр-галч.

Перед ним над дощатой оштукатуренной мастерской и жилыми бараками, точно безмолвные часовые, возвышались вентиляционные и дымовые трубы. В последние несколько недель дымоходы вели себя очень активно, выдыхая в воздух огромные клубы едкого черного дыма. Но сегодня утром дыма над ними видно не было, хотя в воздухе по-прежнему чувствовался противный, липкий запашок ртутных испарений, и Милкен глубоко вздохнул, стараясь набрать в грудь побольше свежего холодного воздуха.

Он всегда с тоской вспоминал те времена, когда золотоносная руда в здешних местах обогащалась на шлюзах. Наверное, таким способом действительно было труднее извлечь все золото из того немыслимого количества руды, которое он и другие шахтеры извлекали из недр горы, где пролегала богатая золотоносная жила, но работа тогда, безусловно, была чище. Солнечные зайчики так и плясали на поверхности воды, бегущей по шлюзам, и время от времени вода сбрасывала маленькие неправильной формы золотые или серебряные слитки в небольшие резервуары с ртутью. Во всяком случае, у этих лотков можно было ходить, выпрямившись во весь рост, и время от времени наслаждаться перекуром, чувствуя, как солнышко приятно пригревает спину.

Милкен улыбнулся, вспоминая те времена в долине; тогда он был еще молод, а долину пересекали многочисленные ручьи, похожие на запутанную схему римских дорог. Милкен однажды сделал себе шлюз почти в триста ярдов длиной.

Теперь, конечно, денег у него стало больше, но порой ему казалось, что за эти годы он прошел долгий путь от пышущих удушливым жаром шахтных печей до омерзительно пахнущих печей рафинировочных, так ни разу и не глотнув чистого воздуха.

Впрочем, сегодня, в воскресное утро, о работе можно было не думать. Милкен, Лестер Макговерн и Уильям Хиггинс остались в поселке, а все остальные шахтеры еще в субботу уехали в Оро-сити. Виски и шлюхи — вот главное развлечение субботним вечером, но Милкен знал, что воскресным утром вся его команда непременно соберется в церкви, когда пастор Меррилл начнет службу. Хорас Тэйбор, владелец шахты «Серебряная тень», требовал, чтобы все нанятые им рабочие по воскресеньям ходили в церковь.