— Верно, верно, — раздались голоса. — Давайте будем писать.

Янчевский взял из рук Виткевича его тетрадь, поднес ближе к своим близоруким глазам, всмотрелся в написанное и покачал головой.

— Наши почерки хорошо известны в гимназии.

— Я своему младшему брату дам, переписать, — сказал Сухоцкий. — Он не учится в нашей гимназии.

— А я умею писать по-писарски, как в канцелярии, и напишу за эту ночь пять штук, — обещал Томаш.

— Прекрасно, и я тоже напишу два или три листа, — прибавил Ивашкевич. — Только вот что, Ян, добавим к письму пану директору такие слова: «Призывая на вас благословение отчизны, я удаляюсь в южные страны». Пусть думает, что это написал чужестранец, тогда нас не будут разыскивать.

Виткевич улыбнулся:

— И ты надеешься такой хитростью обмануть наших палачей! Нет, Винцент, не хитростью, но мужеством мы вооружимся! Пусть знают, что и мы умеем сражаться и умирать за родину, как гордые испанцы, как храбрые греки… Братья, пятьдесят дней назад подлые палачи удавили в Мадриде рыцаря народного Риего. Он умер за свободу, за отчизну. Славная смерть, славное бессмертие! Враги стоят друг против друга, братья: народы ищут свободы, тираны заковывают их в цепи. Слушайте!

Виткевич вынул из кармана небольшую книжку и начал читать стихи. Ян читал по-английски и, хотя товарищи его и не понимали слов, но он читал так, что строки Байрона звучали, как набат:

27 ноября ночью, под проливным дождем, «черные братья» собрались на горе в небольшой роще у западных стен костела. Янчевский назначил каждому, куда отнести и. куда подбросить прокламации. Один листок он прибил на главных дверях костела. Письмо директору гимназии вызвался подсунуть под дверь Сухоцкий. «Братья» крепко пожали руки друг другу, обнялись и молча, по одному спустились с холма в темный, спящий городок. Последним ушел Виткевич.

Утром 28 ноября Крожи переполошились… Обыватели, нашедшие в своих дворах, на ступенях, в щелях окон листки, читали и перечитывали их, показывали соседям, в изумлении качали головами.

Директор гимназии Девята, прочтя обращенное к нему письмо, растерялся. А тут еще сосед принес листок с обращением к юношеству. Директор, напуганный до смерти, приказал сыну переписать обе бумаги. Копии он с рапортом отослал в Вильно ректору университета, а подлинник представил в местный суд.

Доставленные в Вильно крамольные листки от ректора проследовали в следственную комиссию. Новосильцев тотчас же отрядил в Крожи членов комиссии Байкова и Ботвинко. В пути они перехватили письмо, которое один из служащих университета послал в Крожи к учителю Гурчину с предупреждением о едущих в Крожи следователях.

В Крожах Банков и Ботвинко принялись за дело с рвением. Им удалось дознаться, что «подметные письма» составлены и разбросаны учениками шестого класса Янчевским, Виткевичем, Сухоцким. Приведенные на допрос юноши не сумели скрыть от изощренных следователей, что состоят в тайном обществе «Черных братьев» и что «подметные письма» писаны Виткевичем.

Не тратя больше времени, следователи посадили в кибитки арестованных и отправились в Вильно.

Внимательно прочтя обращение к юношеству и письмо Девяте, Новосильцев вызвал к себе их автора.

Когда Виткевич был введен в кабинет, Новосильцев сказал ему на дурном польском языке:

— Я плохо знаю ваш язык, вы не знаете нашего?

— Будем говорить по-английски, — прервал его Виткевич. — Вы его знаете лучше меня!

— А вы тоже владеете языком Шекспира?

— И Байрона!

— Отлично! Английская речь точна и отчетлива, и мы, смею полагать, договоримся… Садитесь! Итак, вы призываете тень корсиканца, чтобы она воодушевила ваших соотечественников. Какое, однако же, трагическое заблуждение! Наполеон был злейшим врагом Польши. «Польша — труп, — говорил он. — Она не должна получить самостоятельного существования, я извлеку оттуда солдат, офицеров, продовольствие, фураж». И он обобрал ваше отечество до нитки, этот великий человек, вверг его в пучину бедствия. Вы не согласны?

Виткевич, сидевший прямо, со скрещенными на груди руками, с крепко сжатым ртом, смотрел в упор на пятидесятилетнего человека, плотного, неуклюжего, с красным лицом и сизым носом картофелевидной формы, с серыми, косыми, бегающими во все стороны глазами, с торчащими изо рта остатками зубов.

Услышав обращенный к нему вопрос, Ян сделал почти неприметное отрицательное движение головой и не промолвил ни слова.

— Вы не согласны. Наполеон дал Польше имя «герцогства Варшавского», и польские депутаты сказали, что это оскорбительно для польского народа. Наполеон прикрикнул на них, что дает много больше того, на что поляки могут рассчитывать. Ему не Польша нужна была, плевать ему было на нее. Ему нужен был трамплин для скачка на восток, и поляки сгоряча подставили ему свою спину….

Виткевич упрямо молчал. Новосильцев начинал раздражаться.

— Или вот еще вы написали: Иосиф, князь Понятовский… Какое заблуждение счесть национальным героем этого жалкого комедианта, этого бездарного генерала и никудышного политика.

— Вы негодяй, — сказал очень тихо, почти не разжимая зубов, Виткевич. — Вы не смеете оскорблять память последнего рыцаря Польши.

Новосильцев саркастически улыбнулся: входило в его расчеты заставить юношу потерять самообладание.

— Напрасно вы пытаетесь оскорбить меня, — сказал он дружелюбно. — Я много старше вас, и слова юнца не могут меня задеть. А вот вас мне искренне жаль! Ну что, в самом деле, вы тут нагородили?