Тут вдруг поднялся он; блеснулиЕго прелестные глаза,И слезы крупные мелькнулиНа них как светлая роса:«Ах, нет! оставь восторг свой нежный,Спасти меня не льстись надеждой;Мне будет гробом эта степь;Не на остатках, славных, бранных,Но на костях моих изгнанныхЗаржавит тягостная цепь!»Он замолчал, она рыдала;Но ободрилась, тихо встала,Взяла пилу одной рукой,Кинжал другою подавала.И вот, под острою пилойСкрыпит железо; распадаетБлистая цепь и чуть звенит.Она его приподымает;И так рыдая говорит:
XXVIII
«Да!.. пленник… ты меня забудешь…Прости!.. прости же… навсегда;Прости! Навек!.. Как счастлив будешь,Ax!.. вспомни обо мне тогда…Тогда!.. быть может, уж могилойЖеланной скрыта буду я;Быть может… скажешь ты уныло:Она любила и меня!..»И девы бледные ланиты,Почти потухшие глаза,Смущенный лик, тоской убитый,Не освежит одна слеза!..И только рвутся вопли муки…Она берет его за рукиИ в поле темное спешит,Где чрез утесы путь лежит.
XXIX
Идут, идут; остановились,Вздохнув, назад оборотились;Но роковой ударил час…Раздался выстрел — и как разМой пленник падает. Не муку,Но смерть изображает взор;Кладет на сердце тихо руку…Так медленно по скату гор,На солнце искрами блистая,Спадает глыба снеговая.Как вместе с ним поражена,Без чувства падает она;Как будто пуля роковаяОдним ударом, в один миг,Обеих вдруг сразила их.. .
XXX
Но очи русского смыкаетУж смерть холодною рукой;Он вздох последний испускает,И он уж там — и кровь рекойЗастыла в жилах охладевших;В его руках оцепеневшихЕще кинжал блестя лежит;В его всех чувствах онемевшихНавеки жизнь уж не горит,Навеки радость не блестит.
XXXI
Меж тем черкес, с улыбкой злобной,Выходит из глуши дерев.И волку хищному подобный,Бросает взор… стоит… без слов,Ногою гордой попираетУбитого… увидел он,Что тщетно потерял патрон;И вновь чрез горы убегает.
XXXII
Но вот она очнулась вдруг;И ищет пленника очами.Черкешенка! где, где твой друг…Его уж нет.Она слезамиНе может ужас выражать,Не может крови омывать.И взор ее как бы безумныйПорыв любви изобразил;Она страдала. Ветер шумныйСвистя покров ее клубил!..Встает… и скорыми шагамиПошла с потупленной главой,Через поляну — за холмамиСокрылась вдруг в тени ночной.
XXXIII
Она уж к Тереку подходит;Увы, зачем, зачем онаТак робко взором вкруг обводит,Ужасной грустию полна?..И долго на бегущи волныОна глядит. И взор безмолвныйБлестит звездой в полночной тьме.Она на каменной скале:«О, русский! русский!!!» — восклицает.Плеснули волны при луне,Об берег брызнули оне!..И дева с шумом исчезает.Покров лишь белый выплывает,Несется по глухим волнам:Остаток грустный и печальныйПлывет, как саван погребальный,И скрылся к каменным скалам.
XXXIV
Но кто убийца их жестокой?Он был с седою бородой;Не видя девы черноокой,Сокрылся он в глуши лесной.Увы! то был отец несчастный!Быть может, он ее сгубил;И тот свинец его опасныйДочь вместе с пленником убил?Не знает он, она сокрылась,И с ночи той уж не явилась.Черкес! где дочь твоя? глядишь,Но уж ее не возвратишь!!.
XXXV
Поутру труп оледенелыйНашли на пенистых брегах.Он хладен был, окостенелый;Казалось, на ее устахОстался голос прежней муки;Казалось, жалостные звукиЕще не смолкли на губах;Узнали все. Но поздно было!— Отец! убийца ты ее;Где упование твое?Терзайся век! живи уныло!..Ее уж нет. — И за тобойПовсюду призрак роковой.Кто гроб ее тебе укажет?Беги! ищи ее везде!!!..«Где дочь моя?» и отзыв скажет:Где?..
