— Двести тридцать.

— Неплохо, в принципе… Слышал такой анекдот про принцип? Ну ладно… Так вот, сейчас ты будешь получать там, где я работаю, вернее, работал, в два раза меньше, но зато у тебя будет масса свободного времени, как у художника или писателя (Хозяин хохотнул), зато здесь (он сделал жест рукою, давая понять, что здесь — это значит в этой комнате) ты будешь получать в два раза больше, чем у себя в своей конторе. Считай, что это твоя индивидуальная трудовая деятельность.

— И что я должен буду делать? — и спросил я просто так, для интереса.

— А что скажу, — ответил Хозяин, снова закуривая. — И еще, чтобы полная ясность: пешки назад не пятятся, а идут в дамки — это мой принцип, — идут любой ценой, не сожалея о жертвах, подставляя под удар свои пешки, чтобы в конце концов на доске воцарился культ одной дамки. У тебя сейчас тоже только этот вариант игры.

Он разлил остатки водки, и я машинально выпил следом за ним.

— Хорошо, — сказал я, вытирая губы, — ты иди в дамки, а я к себе, жене и дочери.

Хозяин моего тела, сдерживая злость, хмыкнул.

— Не…ет, дорогуша! Так не получится.

— Это почему же?

— Да потому, что ты столько натворил, что никакой срок наказания подобрать для тебя не представляет возможности.

Я взорвался:

— Это ты! Ты натворил! А не я!

— Пойди докажи, — снова хмыкнул Хозяин.

— И пойду! Завтра же в милицию! Там поймут!

— Да хоть сейчас иди, — Хозяин моего тела потянулся и зевнул, — сразу же попадешь в психиатричку, где тебе отремонтируют мозги.

Остальное я помню смутно. Помню, что мне стало худо, и я едва успел выскочить во двор, помню, как звякал цепью волкодав, как светилась изнутри обтянутая пленкой теплица, в которой расплывчатыми силуэтами маячили фигуры Дин Рида и Мухомора, как хлопал меня по плечу Хозяин, подталкивая к крыльцу. Затем провал в памяти…

Очнулся на диване, рядом Мухомор и Дин Рид. Синеватый полумрак — смотрим телевизор. Хозяин закрывает окно: с Волги подул ветер, унося в пойму мириады комаров и остужая жилье.

И в тот же час будто смена слайда — яркий свет вспыхнувшей люстры и двое в милицейской форме у двери.

— Здравствуй, — сказал один из них, обращаясь к Хозяину, — как видишь, выжил… плохо бил.

Я видел, как у Хозяина моего тела отвисли челюсть и бледнели скулы, затем рывок… звон разбитой люстры, темнота, но сразу же комната дважды коротко вспыхнула от гулких выстрелов.

Я вскочил. И в этот момент мне будто бы воткнули в спину раскаленный прут арматуры…

Трое суток я пролежал в реанимации, одиннадцать в палате для тяжелобольных, почти месяц среди выздоравливающих.

Выписали меня солнечным утром, в кабинете главврача ветер шевелил оранжевые занавески в открытом окне. Во дворе меня ждала черная «Волга» и три товарища в штатском, один из которых уже наведывался ко мне последние две недели.

В результате следствия было установлено, что ранее судимый муж Куклы совместно с Хозяином моего тела, Мухомором и Дин Ридом организовали посредническое звено между браконьерами и дельцами из ресторанов города. Позже в их сферу деятельности вошли работники автосервиса.

Во время одной из операций, когда в багажнике «Жигулей» было около сорока килограммов осетровой икры, машиной заинтересовался участковый Средней Ахтубы. После бесполезных уговоров, попыток подкупа, муж Куклы ударил участкового ножом, а затем, озверев от крови, нанес еще восемь ударов. Тело отволокли с дороги в камыши сухого ерика и там бросили. И только по чистой случайности участкового обнаружили на следующее утро мальчишки, идущие на рыбалку. Он был еще жив…

Опьяненные безнаказанностью, бешеными деньгами, алкоголем, преступники уже не могли ни перед чем остановиться. И буквально через две недели ими был убит инспектор рыбнадзора. Ему проломил голову разводным ключом Хозяин моего тела.

Таковы выдержки из речи прокурора.

Суд приговорил: Мухомора и Дин Рида к двенадцати годам лишения свободы, нескольких браконьеров, работников ресторанов и автосервиса к различным срокам от года до пяти, меня же к высшей мере наказания. Хозяин моего тела был убит при оказании вооруженного сопротивления.

Еще на стадии следствия я рассказал своему защитнику про молнию… И на следующий день был направлен на экспертизу. Врачи признали меня вменяемым.

У меня произошел срыв (что-то вроде истерики, умопомрачения), я катался по бетонному полу камеры, бросался на решетку окна, меня привязывали к койке, вызывали врача, но затем на меня нашло такое безразличие ко всему, такое спокойствие, какое вероятно наступает у людей, достигших крайней черты, за которой уже наступает отупение и деградация личности. Подавать прошение о помиловании я отказался.

Я не знал, как быстро приговор приводится в исполнение, но когда в камеру впустили моего защитника, почувствовал, что это последний его визит. Он еще раз пытался уговорить меня подать прошение, но видно было, что он и сам понимал бесполезность этого мероприятия, а когда спросил: «Что я могу для вас лично сделать?», я, совсем некстати, вспомнил про щенка и попросил защитника куда-нибудь его пристроить, если он еще не сдох в запертой квартире. «С ним все в порядке, — слегка улыбнулся защитник, — его, когда был обыск в вашей квартире, взяла девочка с третьего этажа». Я понял, что это моя дочь… И напоминание о ней будто сбросило пелену с моих глаз.