Шрифт:
— Возьмите! Попробуйте! — кричал он. — Воры!
Стучать перестали. Доктор с санитаром отошли к машине и стали совещаться. Через минуту, с места взяв скорость, «Победа» умчалась, завывая сиреной. Верзила с рубашкой остался возле калитки. Стало тихо, только метрономом стучала в ушах кровь.
Гудошников сел на диван, перевел дух. «Конец, конец, конец… — стучало в висках. — И сын — вор…» Боковым зрением он заметил какое-то движение на улице — выглянул в окно. Нет, все тихо. Только кровь барабанит в ушах…
А как хорошо начался этот день, двадцать девятого августа! Как хорошо.
И вдруг в двери застучали.
— Открой, папа! — Это был сын. — Я это, я!
— Уходи, вор, — глухо отозвался Никита Евсеевич. — Уходи, иуда…
— Что с тобой, папа? Что случилось?
— Ты — предатель! — выдохнул Гудошников. — Ты страшнее Илюхи! Его хоть мучили, а ты… а тебя? Пес ты нищий, крыса ты…
— Что ты говоришь, отец? — спрашивал Степан, стуча в двери. — Открой, я не слышу!
— Слышишь, гад! — крикнул Гудошников. — Все ты слышишь! Твоя мать умирала — не тронула! Замерзала — листочка не сожгла, а ты? Уходи!
Никита Евсеевич вскочил, придерживая вихляющийся протез, бросился к распахнутой двери хранилища.
А кровь била, отстукивала короткий и резкий такт…
Он стащил со шкафа подшивку газет, разорвал ее, распушил и засунул в крайний шкаф. Спички хрустели и крошились в пальцах. В ушах теперь грохотало — жечь! жечь! жечь!..
Пламя взметнулось цыганской шалью, жарко обдало лицо…
И вдруг оборвался этот звенящий ритм. Гортань и легкие плотно забил дым — ни на что не похожий дым горелой бумаги. Что-то хрястнуло в плечевых суставах, удушье сдавило грудь, и земля уплыла из-под ног…
Гудошников сорвал гардину с двери, сшиб пылающие газеты, накрыл огонь и лег на него животом…
На улице было тихо. Стояла «скорая», уткнувшись в ворота, и какие-то неясные фигуры сновали перед окнами в палисаднике, одна — в милицейской фуражке.
Гудошников открыл форточку, распахнул двери и замахал гардиной. Дым выходил медленно, лениво и все еще душил, жег легкие, сжимающиеся в кашле.
В окно стучал сын, кричал что-то, размахивая руками. Лицо его белело расплывчатым пятном, со звоном сыпались стекла, гудела решетка на окне.
— Все нормально, — сказал Гудошников. — Врач мне не нужен. Пусть уезжают. Все нормально.
Кое-как проветрив хранилище, Никита Евсеевич убрал ошметья горелой бумаги и запер двери хранилища. Ключи положил в карман.
— Все нормально, — повторил Гудошников, — все спокойно.
Через некоторое время санитарная машина уехала. Ушел и милиционер. Гудошников откинул крючок на двери.
— Все спокойно, все хорошо, — пробормотал он, впуская сына.
Степан отмывал кровь с изрезанных о стекло рук. Журчала вода, и свисающий с шеи фонендоскоп тихонько брякал о раковину.
Никита Евсеевич достал деревянный протез, ощупал его, осмотрел крепление и сбросил с культи новый. В старом, несгибаемом, ходить было надежно и уверенно.
— Я погуляю на мосту, — сказал он. — Подышу свежим воздухом. Жаркий сегодня денек, душно…
Старый квартал и правда задыхался в тот день двадцать девятого августа…
Он не вернулся ни в этот день, ни на следующий.
Поиски ничего не давали. Говорят, видели инвалида на деревянной ноге сначала на Коммунальном мосту, потом будто на лодочной пристани и на железнодорожных путях недалеко от станции. Был, говорят, и ушел…
Кануны и каноны
В предместье городка Виттенберг батальон капитана Глотова вырвался вперед, вышиб немцев из крохотной деревушки и вдруг напоролся на сильный пулеметный огонь. Мирный с виду, не тронутый ни снарядами, ни бомбежкой, замок хлестал по наступавшим беспорядочной, остервенелой стрельбой. У Глотова был приказ с ходу взять замок и закрепиться на окраине Виттенберга. Сюда, в старинный, рыцарских времен замок, должен был переехать штаб дивизии.
Батальон обхватил красное огромное здание с трех сторон, залег на опушке старого парка. Соседи слева и справа, вначале отстававшие, ушли вперед, а вместе с ними укатился грохот боя. Бойцы Глотова лежали в трехстах метрах от замка, перед чугунной решеткой ограды на каменном фундаменте, и ждали команды окапываться. Огонь был мощным, но не прицельным, и потому бестолковым. Пулеметные очереди секли большей частью брусчатую площадь, ограду, кроны и стволы деревьев, за которыми прятались бойцы, но все-таки рисковать не имело смысла. Несколько раз со второго этажа глухо ударили орудия, и снаряды разорвались где-то в тылу батальона. Пулеметы били в основном с первого этажа, били взахлеб, наугад — противник словно предупреждал, показывал свою огневую мощь.
— Они что, пьяные там? — выругался Глотов и приказал окопаться. Солнце опустилось за замок, четко обрисовав на фоне вечернего неба его силуэт. Теперь оно не слепило, и Глотов хорошо видел в бинокль зияющие окна-бойницы, толстые, каменные стены, подернутые у основания серым лишайником, орудийные стволы, торчащие из оконных проемов первого и второго этажей, — видел и убеждался, что с ходу, без артиллерии, такую крепость не взять.
Тем временем проворный связист уже размотал катушку кабеля, подключил полевой телефон. Глотов связался с командиром полка и доложил обстановку. По данным разведки, замок обороняла рота солдат, и он не представлял серьезного опорного пункта противника. Да и сам Глотов знал, что орудий в замке не должно быть.