Книги ей показались легче и спину не так давили — то ли силы прибавилось, то ли обманул ее старьевщик и дал меньше. Она вынесла узел за базарные ворота, отдохнула, озираясь по сторонам: а ну еще раз повезет и кто-нибудь подсобит? Но молодые больше не встречались, с базара шли в основном дети и такие же, как она, старушки. Взвалив узел, она прошла еще метров двести и еще раз отдохнула, прислонив ношу к дереву.

— Господи, бабушка! — окликнула ее пожилая женщина. — Что вы надрываетесь? Остановили бы машину да попросили подвезти.

— Да я как-нибудь, — слабо улыбнулась Вера Георгиевна. — Донесу помаленьку…

— Вот вы так помаленьку носите, носите, а потом к нам в больницу попадаете, — назидательно сказала женщина. — Пожалеть себя надо на старости-то лет.

И опять показалось, что лицо этой женщины знакомо. Видела где-то, но словно сквозь туман, сквозь пелену…

— Некогда мне, — пожаловалась Вера Георгиевна. — Мне скорее надо… Машина-то не каждая еще и остановится, а мне тут недалеко, прямо пройти да направо повернуть…

Она без отдыха прошла прямо и прежде, чем повернуть, остановилась — навстречу со всех ног бежала внучка Надя с гроздью шаров в руке.

— Баба! Бабушка! Мне шесть шаров дали! И четыре свистульки! Я тебя ищу везде, а тебя нет!

— Ну-ка, помогай, — строго сказала Вера Георгиевна. — Давай вместе понесем.

— А что это, бабушка?

— Я тебе потом все-все расскажу и покажу, — пообещала она. — Берись, понесем!

— Так у меня шары, — растерялась Надя. — Куда я шары дену?

— Выпусти воздух и спрячь, — посоветовала Вера Георгиевна. — Потом снова надуем.

Внучка развязала нитки, выпустила воздух и положила шары в карман. Помощи от Нади особенной не было, но хоть теперь в стороны не заносило. Они дотащили узел, подняли его по ступеням, и только тут Вера Георгиевна развязала шаль.

— Бумага, — сказала разочарованно внучка. — Баб, зачем ты принесла бумагу?.. — И вдруг: — А! Я догадалась! Мы понесем, сдадим ее!

— Нет, не сдадим, — открывая платяной шкаф, возразила Вера Георгиевна. — И шаров не получим. Это не бумага, это — книги, понимаешь? Старинные!

Надя училась в первом классе и, видимо, еще ничего не понимала, кроме азбуки в букваре. К ее сознанию следовало пробиваться не сразу, чтобы не сбить с толку и не ввести в заблуждение…

На ту же расстеленную шаль Вера Георгиевна стала выбрасывать одежду: свое зимнее пальто, хоть и ношеное, но еще хорошее; пальто умершего мужа, хранимое уже двадцать лет, — эти вещи килограммов на семь потянут. Туда же бросила несколько платьев, в которых когда-то ходила на работу в школу, а теперь носила редко; затем, открыв комод, вывернула из его недр стопу простынь и пододеяльников — вот тебе еще четыре кило! Потом нашла бархатную скатерть, отрез ситца на платье, несколько полотенец, две ночные рубашки, три платка и еще кое-какую мелочь, что оставалась в квартире и без которой можно было прожить.

Внучка смотрела на бабушку широко открытыми глазами и монотонно, с полустрахом, с полуудивлением спрашивала:

— Баба, ты что? Что ты делаешь, баба?..

— Пойдем, Надя, — сказала Вера Георгиевна, завязывая узел. — Нам с тобой торопиться надо.

— Куда? — чуть не плача спросила внучка.

— Я тебе все-все объясню, — пообещала Вера Георгиевна. — Только не сейчас. Вот выкупим книги — тогда…

Они принесли тюк с тряпьем, когда в приемном пункте посетителей уже не было. Мужчина, тот, что постарше, в одиночку прессовал бумагу, а другой сидел на куче макулатуры и что-то перелистывал. Они изредка зло переругивались.

— Принес? — обрадовался старьевщик. — Клади на весы, вешать будем!

Весу оказалось немного больше пятнадцати килограммов. Приемщик уже доверял ей всецело и даже узел развязывать не стал и скидки не сделал. Он вытащил из-под прилавка старый крапивный куль, сложил в него книги и на всякий случай взгромоздил на весы.

— Вес на вес, — сказал он. — Никакой обман нет… Плохой работа, от начальства благодарность нет, одна ругань. То принял сырой, то недостача, то бумага плохой, грязь. А все спрашивают — утиль дай! Тряпка дай, бумага дай!

— Книги-то не надо бы в утиль, — вставила Вера Георгиевна. — Ты бы, миленький, сказал начальству своему.

— Как сказал? — не понял старьевщик. — Книга куда девать? Бросать, что ли? Жалко бросать — добро.

— Их бы, как людей, хоронить, — пожелала Вера Георгиевна. — Да с почестями. Как отживут свое — и похоронить, памятник поставить.

— Как — хоронить? — опять не понял приемщик. — Земля копать? Добро нельзя земля копать, добро людям отдавать надо. А люди говорят — Ахмедыч плохой…