Она вспомнила, что Эван должен ждать ее в машине на улице, если, конечно, с ним все в порядке. Но он всегда говорил, что у него девять жизней. Да и сама она не раз была свидетелем, как он практически воскресал из мертвых.

— Кажется, пришла помощь, — услышала она. — Оглянуться не успеешь, как мы тебя вытащим.

Он начал постепенно отпускать ее руку.

— Нет! Не уходи.

— Я не брошу тебя. — Его рука снова сжала ее ладонь. — Видишь, я с тобой, я никуда не уйду.

— Это слишком опасно, — сказал Эван, не глядя на нее. — Я умываю руки.

— Ничего не выйдет, — ответила Ронни, стараясь не поддаваться панике. Она знала — малейшее проявление неуверенности или слабости с ее стороны, и он откажется от намеченного плана. Он брался за дело только тогда, когда видел ее абсолютную решимость. — Даже не думай, Эван.

— Нам не освободить Фолкнера. Нас обоих убьют.

— Тебе вообще не надо быть там. Ты должен будешь расплатиться со всеми, а потом ехать к границе.

— Если они догадаются, что я замешан, от меня не отстанут. Этих парней не так-то легко одурачить. — Он нахмурился. — Не понимаю, как я вообще позволил тебе втянуть меня в это.

— Пойми, мы — его последняя надежда, — в отчаянии воскликнула она. — Переговоры провалились. Теперь они убьют его, если мы не поможем.

Эван покачал головой:

— Не думаю, что убьют. Он слишком важная шишка. Все, начиная с ЦРУ и заканчивая прессой, не спускают с него глаз. Правительство возобновит переговоры. Ты мне сама говорила, что все возмущены этим похищением. Политики пойдут на уступки под давлением общественности.

— Может оказаться слишком поздно.

— Но мне-то какое дело? — взорвался он. — Меня это совершенно не касается. Ты можешь хоть молиться на своего Фолкнера, но мне он — никто. Я не обязан заниматься этим.

— Нет, обязан.

— Ты говоришь так, словно я виноват в его похищении, — мрачно сказал Эван. — Не надо взывать к моей совести. У меня ее нет. Ты не можешь изменить меня, и я не буду потворствовать твоим прихотям.

Ронни хорошо знала Эвана, но на этот раз не могла позволить ему уйти, не исправив то, что он натворил.

— Он незаурядный человек, Эван. Он должен жить. Обещаю, что никогда больше ни о чем не попрошу тебя.

На лице Эвана появилась озорная мальчишеская улыбка.

— Как же! Так я тебе и поверил. Как только тебе понадобится сделать очередной репортаж, ты сразу прибежишь ко мне и будешь ходить по пятам, как в детстве.

Она улыбнулась:

— Может быть. Но ты же можешь сделать это! Что тебе стоит? Ты практически ничем не рискуешь.

— Почему ты такая упрямая? Ты ведь даже не знаешь его. — Он уставился на нее. — Или знаешь?

— Я уже говорила тебе, что незнакома с ним.

— Говорят, он известен как большой знаток женщин, — хитро заметил Эван. — Я подумал, может он наконец объяснил тебе, что заниматься сексом гораздо интереснее, чем фотографировать.

— Это для тебя, — огрызнулась она. — Гейб Фолкнер — легендарная личность. Мне необязательно знать его лично, чтобы понимать это. Кто еще мог добровольно сдаться Красному Декабрю — этой кучке фанатиков, чтобы спасти двух своих репортеров?

Эван в изумлении уставился на нее.

— Я знал, что ты боготворишь его, но не настолько же! Мне казалось, что я воспитал в тебе больше здравого смысла.

— Мне необходимо сделать репортаж о побеге Фолкнера, — твердо сказала Ронни. — Любой фотожурналист рискнул бы своей шкурой ради этого.

— Тебе повезет, если ты уйдешь оттуда живой.

— Я попробую.

— Ты просто безумная. Фолкнер после пыток будет не в лучшей форме. Он не сможет тебе помочь.

— Ты недооцениваешь его.

— Ну, не знаю. Может, ты и права. Мохамед говорил, что он крепкий парень.

Гейб был не просто крепким парнем. Проработав пять лет иностранным корреспондентом, он вернулся в Техас, на маленькую радиостанцию, которая досталась ему по наследству от отца, и превратил ее в настоящую информационную империю, со своими газетами, журналами и кабельным каналом.

Несмотря на крутой нрав, Гейб имел репутацию человека, абсолютно честного и порядочного в бизнесе и стоящего горой за своих сотрудников. В мире, где репортеры принимались на работу и увольнялись посредством компьютера, Гейб создал старомодную родственную атмосферу в коллективе. Он подобрал порядочных людей, дал им отличную зарплату, и с этого момента они находились под его безграничной отеческой защитой. В ответ он получал от журналистов отличную работу и человеческую преданность.