несвежим, совершенно невозможным для дыхания, и он остановился, не зная, куда ступить дальше.

Сзади тем временем лязгнул засов, Дёмчиха осталась с полицаями, которые повели ее дальше. Из-за

двери доносился их удаляющийся, деловой разговор.

– А бабу куда? В угловую?

– Давай в угловую.

– Что-то пусто сегодня?

– Немцы вчера разгрузили. Одна жидовка где-то сидит.

Несколько пообвыкнув в темноте, Рыбак рассмотрел в углу человека. Занятый чем-то своим, тот

сосредоточенно возился там, то ли раздеваясь, то ли подстилая под себя одежду - наверно, готовился

лечь. Густой мрак под стеной совершенно скрывал его, лишь седая голова человека да его плечи

временами появлялись в скупо освещенном пространстве.

– Садись. Чего стоять? Стоять уже нечего.

Рыбак удивился и даже вроде обрадовался - голос старика показался знакомым, и он тут же

вспомнил: староста! Ну так и есть, в углу устраивался их недавний знакомый - лесиновский староста

Петр.

– И ты тут?
– недоуменно вырвалось у Рыбака.

– Да вот попал. Овцу-то опознали, ну и...

141

«Так-так», - стучала в голове у Рыбака односложная мысль: все было понятно. Странно, но он только

сейчас вспомнил о той злополучной овце и только сейчас с непростительным опозданием подумал, чем

она может обернуться для ее хозяина.

– А при чем тут ты? Мы же забрали силой?
– несколько деланно удивился Рыбак.

Староста что-то расстелил под собой, но не лег, а сел, прислонясь к стене и почти весь погружаясь во

тьму. На слабом свету из окна оставались лишь согнутые его колени.

– Как сказать? Ежли забрали, так надо было доложить. А я... Да теперь что!.. Теперь уже все равно.

Теперь, по-видимому, действительно уже все равно, теперь поздно выкручиваться, подумал Рыбак.

Наверно, полиции уже все известно.

Не расстегивая полушубка, он уныло опустился на слежалую соломенную подстилку и тоже

прислонился спиной к стене. Было совершенно непонятно, что делать дальше, но, кроме как ждать, тут

вообще, наверно, ничего нельзя было делать. Только сейчас он почувствовал, как здорово измотался за

истекшую ночь, его начало клонить в сон, но мысли тревожно сновали в голове, не давая забыться.

Вдруг он подумал, что неплохо бы сговориться со старостой и отрицать их заход в Лесины - пусть бы

Петр сказал, что приходили другие. Если разобраться, так старосте уже все равно, на кого указывать, а

им, возможно, это еще помогло бы. Какой-либо вины или даже неловкости по отношению к Петру Рыбак

нисколько не чувствовал - разве впервые ему таким способом приходилось добывать продукты? Да и

взяли всего только овцу, и не у какой-нибудь многодетной семьи, а у самого старосты - было о чем

заботиться. С этой стороны он оставался совершенно спокойным и только удивлялся, как это староста

не сумел оправдаться перед полицией и позволил себя засадить в этот вонючий подвал.

Прошел час или больше, Сотников не возвращался, и Рыбак не без короткого сожаления подумал,

что, может, его там и убили. Разговаривать ему ни о чем не хотелось. Он чувствовал, что вот-вот должны

прийти и за ним, и тогда начнется самое худшее. Все думая и прикидывая и так и этак, он старался найти

какую-нибудь возможность перехитрить полицию, вывернуться совсем или хотя бы оттянуть приговор.

Чтобы оттянуть приговор, видимо, имелось лишь одно средство - затянуть следствие (все-таки должно

же быть какое-то следствие). Но для этого надо было найти веские факты, чтобы заинтересовать

полицию, ибо, если та порешит, что ей все ясно, тогда уж держать их не станет. Тогда им определенно

конец.

В подвале было тихо и сонно, лишь откуда-то сверху доносились голоса, топот сапог в здании.

Временами топот становился довольно громким, что-то приглушенно стучало, явственно врывался чей-

то крикливый голос. Вся эта суматошная возня наверху не могла не напомнить ему о Сотникове, и у

Рыбака мучительно сжималось сердце - бедный невезучий Сотников! Но, по-видимому, та же участь