— Вероятно, он взошел на корабль, когда понял, что здесь вовсе не такой уж рай, как в рассказах его матери, — предположил ее супруг.

— И что, хоть тут все и выглядит как в раю, его матери здесь нет, — пробормотал Виктор, глядя в окно.

— Нет, нет и нет! — Эстер Хартлиб энергично затрясла головой. — Глупости! Интуиция подсказывает мне, что он все еще здесь, а раз Проспер здесь, то и Бо тоже.

Виктор пристально изучал свои ботинки. На носках еще видны следы снега. А что тут еще скажешь?

— Эту фотографию мальчиков, что вы нам прислали, синьор Гец, — продолжала Эстер Хартлиб, — я распорядилась размножить. Ее доставили вскоре после моего разговора с вашей секретаршей, и я велела напечатать плакаты. Вознаграждение мы назначили весьма внушительное. Я знаю, вы не советовали искать мальчиков подобным образом, и согласна, что вознаграждение привлекает к поискам всякий сброд, и все же я распоряжусь вывесить эти плакаты по всему городу — на каждом канале, у каждого бара, в каждом кафе и музее. Собственно, распоряжение уже отдано. И я отыщу Бо прежде, чем он умрет в этом жутком городе от воспаления легких или от чахотки. Надо оградить малыша от его вероломного, эгоистичного брата.

На это Виктор только устало головой покачал.

— Неужели вы до сих пор так и не поняли? — спросил он с плохо скрытым раздражением. — Они потому только и убежали, что вы хотите их разлучить.

— Что это за тон вы себе позволяете? — возмущенно вскинулась Эстер. — Теперь еще окажется, что это мы во всем виноваты!

— Да они же привязаны друг к другу! — воскликнул Виктор. — Ну как вы этого не поймете?

— Мы подарим Бо собаку, — невозмутимо заметил Макс Хартлиб. — Сами увидите, он мгновенно забудет своего старшего брата.

Виктор смотрел на него так, как будто этот огромный мужчина только что расстегнул рубашку и с улыбкой продемонстрировал ему, что в груди у него нет сердца.

— Ответьте мне на один вопрос, — обратился к нему Виктор. — Вы вообще-то детей любите?

Макс Хартлиб наморщил лоб. За его спиной снег уже обрядил ангелов церкви Сан-Джорджо в белые папахи.

— Детей вообще? Да нет, не особенно. От них много шума, беспорядок, а зачастую и грязь.

Виктор снова принялся разглядывать свои ботинки.

— А кроме того, — продолжил Макс Хартлиб, — они не имеют ни малейшего понятия о том, что в жизни действительно важно.

Виктор кивнул.

— Н-да, — проговорил он медленно. — Даже странно, как это из столь бесполезных существ вырастают потом столь великолепные и благоразумные экземпляры, как вы, верно?

И, повернувшись спиной ко всем великолепным видам, он вышел из этой комнаты в длинный гостиничный коридор. В лифте сердце у него колотилось, как безумное, он и сам не знал почему. Когда он проходил через вестибюль, регистраторша за стойкой ему улыбнулась. А потом снова устремила взгляд в окно, где уже понемногу темнело и все еще падал снег.

Лодочная пристань перед отелем была пуста, словно ледяной ветер вымел ее подчистую. Лишь две закутанные фигуры дожидались у воды следующего катера. Виктор сперва тоже хотел было купить билет, но вдруг раздумал и решил пройтись пешком. Ему нужно время подумать, к тому же прогулка успокоит его бухающее сердце. Кренясь против ветра, он устало двинулся вперед, прошел мимо Дворца дожей, перед которым как раз нехотя зажигались его особенные, розоватые фонари, и тяжело зашагал к площади Сан-Марко, почти безлюдно простиравшейся перед ним в этот сумеречный час. Только голуби все еще были тут как тут, они вальяжно расхаживали между пустыми столиками уличных кафе, склевывая оброненные крошки. «Надо мальчишек предупредить, — думал

Виктор, чувствуя, как ледяные иголки покалывают лицо. — Надо рассказать им, как все обстоит. Что скоро плакаты с их фотографией будут на каждом углу висеть». Ну, а потом? Это что еще за вопросы с подвохом? Откуда ему знать? Он больше ничего не знает. Вот только что холод собачий, это он понимает. «Даже шапку не надел, — ругал он себя. — А до этого кино путь неблизкий. Завтра утром схожу. При свете дня даже скверные вести легче выслушивать». И устало двинулся к дому. Уже у дверей вдруг вспомнил, что ему предстоит еще целую ночь кое за кем следить. Вздыхая, поднялся по лестнице. На чашку кофе время еще есть.

Бухта Сакка делла Мизерикордия врезается в толчею венецианских домов и улиц так, словно море разом откусило здесь кусок берега и проглотило его безвозвратно.

Было без четверти час, когда у последнего моста перед бухтой Моска причалил свою лодку к берегу. Риччио выпрыгнул и привязал канат к одной из деревянных свай, что торчали из воды. Это была бесконечно долгая поездка по каналам, которых Проспер прежде никогда не видел. В этой — самой северной — части города он до этого побывал лишь однажды. Дома здесь были ничуть не менее старые, чем в древнем сердце Венеции, но не такие роскошные. Как заколдованные, отражались они в волнах, неподвижные и темные.