Шибко плохой! Значит, он убил моего оленя? Шкуру машине видал. Он убил! Це… Це… Злой дух Харги ему не простил. Ай-яй! Зацем стрелял домашний олень? Брюхо мясом набить? Харги тебе брюха дырка делал! — он разочарованно махнул рукой и скрылся в темноте.

От его крика Антон открыл глаза. Осмотрелся. Дёрнул привязанными к нарте руками и скривился от боли.

— Ковалёв?! Ты здесь?

— Да.

— Что вы со мной сделали? Где остальные ребята? Где мы?

— Операцию сделали. Почистили немного. Лежи. Отвязывать не буду, в бреду ещё сорвешь повязки. Ребята отдыхают.

— Ковалёв, сообщи матери, пусть прилетит в Алдан, заберет меня. Тут не хороните! Не хочу в мерзлоте! Не хо-чу-у!

— Хватит наказы давать! — подошел ближе Семён. — Ещё поживёшь в своём доме. Покатаешь тех, гм… Этих самых.

— Выпить есть что-нибудь? Дайте, больно, не могу терпеть. Дайте!

— У тебя жар, нельзя спирт давать, — опять потрогала его лоб Люся.

— А ты откуда, красавица? Откуда? Куда мы попали, Семён?

— Я ветеринар, я делала тебе операцию.

— Ветеринар… Операцию? Девушка! Если выживу, женюсь на тебе, ясно! Поедем к морю, у меня там огромный дом, виноградник.

— Не надо мне одолжений, — грустно улыбнулась девушка, — я не поеду отсюда. Там у вас нет оленей, нет тайги, а море — солёное.

— Я тебя с оленями увезу, только бы выжить!

— Помолчи. Тебе нельзя много говорить, — Остановил его Семён, — но я запомнил твоё обещание. Если не женишься на ней, грош тебе цена в базарный день, тебя никто не тянул за язык. Я приеду на свадьбу, покатаемся на оленях по пляжу.

Антон закрыл глаза и снова заметался в бреду, звал мать, ругал кого-то, до хруста скрипел зубами.

— Зачем вы меня сватаете, — обиделась Люся, — я сама выберу жениха. Мне он не нужен.

— Я Антона хорошо знаю. Его надо было обидеть, он теперь на одной злости выживет. Дело ваше, жениться или не жениться. Идите спать, я подежурю возле него.

— Какой сейчас сон, что вы? Только бы завтра была лётная погода!

— Не беспокойтесь. Наш председатель в любую погоду добьётся санрейса, уговорит лётчиков.

— Идёмте ко мне чай пить.

В своей палатке Люся растопила печку, включила радиоприёмник и нашла хорошую музыку. Нарезала варёного мяса, вытащила самодельные лепешки и поставила на печку чайник. Поймав его взгляд на себе, засмущалась.

— До сих пор вся дрожу. Вы не представляете, как было страшно резать человека, — она зябко передёрнула плечами. — Мы с вами, оказывается, храбрые люди. Без настоящих инструментов, без наркоза и почти без медикаментов рискнули. Я никогда не думала, что способна на такое.

— Это вы смелая, — улыбнулся Ковалёв, — а я ведь, только держал его.

— Но ведь, вы могли побояться и отказаться от операции. Зачем брать на себя ответственность.

— Кто мог думать, что в обычной палатке живёт такая обаятельная и не по годам мудрая девушка. Будь я помоложе, бросил бы всё и остался здесь пастухом.

— Старый глухарь песню не испортит, — кокетливо погрозила пальчиком Люся и улыбнулась, хитро сощурив глаза.

Семён удивлялся ей. Молоденькая девчонка, а сколько в ней зрелой женственности. По-русски говорит чисто, без акцента. Пока он заходил в свою палатку, успела переодеться.

Даже сюда, в таежное становище, прокрались фирменные джинсы и рубашка «сафари». Она мало походила на эвенкийку, широко открыты большие, тёмные глаза, мягкие волосы.

— Хотите покажу настоящий танец шамана, меня научила ему мама. У нас в роду были шаманы. —

Люся достала из угла палатки старый, пустой портфель, сохранившийся, наверное, со школьных лет, взяла чистую ложку из мельхиора.

— Не смотрите пока на меня. Надо сосредоточиться. И загадайте желание, — сказал она и замерла…

Семён отвел взгляд в угол палатки, ждал, скептически улыбаясь. Послышалось тихое пение, даже не пение, а высокий вибрирующий стон, он взглянул на девушку и онемел. Она была уже не здесь…

Разлохмаченные волосы, безумные глаза и отрешённое лицо. Она мгновенно постарела на десятки лет, на гладком лице появились морщины.

Плавно двигаясь по кругу, резко била ложкой в портфель, он отзывался утробным, глухим карканьем. В её голосе послышался испуганный храп оленей, рёв яростного медведя и вой зимнего бурана. У Семёна мурашки побежали по спине.

Не отрываясь, смотрел он на всё ускоряющийся танец, прижался к земле и не мог отвести взгляда от мелькающей перед ним молодой эвенкийки. Звуки, наполнившие палатку, были первобытны и рождали в мыслях фантастические картины.

Она упала на шкуры, устало прикрыла ладонями лицо и глухо проговорила: