Кичливый, окружённый сворой прихлебателей, он создал райскую жизнь недоумевающему Остапову. Подкармливал лишней пайкой хлеба, оберегал и суетился вокруг, скаля в улыбке щучью челюсть со вставными зубами.

Весной он оттеснил Валерьяна на делянке в сторонку и внятно прошептал на ухо:

— Всё готово. Завтра дёргаем.

— Что дёргаем?

Рысь дробно раскатился мелким смешком, сощурив свои блеклые глаза, и умиротворяюще добавил:

— В побег, друг ситный! На волюшку…

— А я здесь, при чём?

— Притом, что ты со мной идёшь, зайчик ненаглядный.

— Зачем? — Валерьян сел на пенёк, глядя через куст на охранника с автоматом. — Поймают — хуже будет. Куда побежишь? И тебе не советую.

Удар сырым валенком в пах опрокинул его с пенька.

— Ссучиться надумал, падла… Не-е-е. Ты мне покажешь своё золотишко, или раздавлю, как гниду, — клещатые пальцы вора сдавили горло. — Ну? Божий одуванчик. Согласен? Я так и думал.

Рысь вскочил, оглянулся и миролюбиво обронил:

— Уйдём на пару, возьмём золото — и хана! Документики и крыша готовы в ближайшем посёлке, недельку переждём шмон, подхарчимся и двинем. С золотом — воля, а тут сгнием на работе. Слушай умных людей, зайчик ненаглядный…

Валерьян чуял спиной холод талой земли. Внутри что-то жалостливо скреблось, намокали глаза. Пушистые, уже летние облака высоко и мирно плыли над спелыми соснами. Им вольно и просторно течь над зазеленевшей тайгой, никто их не охраняет, ничто их не страшит.

В утробном ахе падали сваленные деревья, жаворонками пели пилы, и дятлами тюкали топоры сучкорубов. "Это всё, — обречёно подумалось ему, — не вывернуться". Сел, обмёл мокроту со щёк липкой и заскорузлой от смолы ладонью, подавленно ответил:

— Согласен. Уйдём. Золота там столько, хоть вагон грузи…

Печально тренькала какая-то пичуга в кустах, в ноздри бил перебродивший, сладкий запах талой хвои, мха, проклюнувшейся зелени. Он сорвал раздвоенный нежный листик и жевнул. Нёбо ожёг терпкий, чесночный вкус. Мысли лихорадочно метались в поисках выхода и не находили его.

До вечера работали в паре с Рысью. Тот исступлённо крушил тайгу, улыбался, процеживая через вихлявые зубы свои мечты о вольной жизни, описывая её осоловевшему от дум напарнику.

Интеллект Рыси кончался на жратве в ресторанах, бабах и красивых тряпках. На этих трёх китах держалась вся его воля.

Видимо, судьба оберегала найденное Остаповым золото. Уже в сумерках, когда допиливали последнее дерево, Рысь не смог его повалить плечом и, выматерившись, кинулся за берёзовой слегой, оставленной у предыдущего пня.

Налетел шквальный весенний ветерок, сосна хрустнула, качнулась, нехотя оторвалась от живых корней и со стоном рухнула на бегущего уголовника. Комель ещё раз подскочил и прервал дикий, замораживающий душу крик.

Через кусты ломились заключённые, воздух распороли выстрелы из винтовки, и трассирующие огоньки ушли над кронами.

Толпа долго не расступалась над вдавленным в мох телом. Руки его ещё скреблись, а выкаченный глаз застыл леденистой коркой.

— Собаке — собачья смерть, — облегчённо уронил кто-то в толпе.

Остапов сидел на пеньке, сжав голову руками. Подошёл седой бригадир и тронул его за плечо.

— Не убивайся… На, потяни, — сунул к губам Остапова спрятанный в рукаве окурок, — полегчает.

Впервые глотнул дым, закашлялся до слёз и стесненно прошептал:

— Спасибо вам большое. Ну, почему я не крикнул!

— Счас разбор начнут, — часто говорил ему на ухо бригадир, — пока начальство не подошло, слухай меня, Я видал, как он сунулся под дерево, понял? Дерево упало само, понял? Грешно страдать за этого ублюдка. Понял?

— Понял…

— А спасибо возьми себе, всем душу прогрызла эта тварь. Молодец, что не крикнул, не упредил его. А теперь, его не воскресишь, весь переломан. На, еще затянись.

— Не хочу, я некурящий, — выходил он из полузабытья.

Бригадир стенал и охал перед начальником лагеря, помогая вытаскивать задавленного:

— Гляжу, а он прётся под падающее дерево, в аккурат ветерок налетел, я и ахнуть не успел. Хрясь! Гото-о-в. Беда-то какая. Напарник-то, парнишка молодой, растерялся, за слегой отлучился. Вон, сидит на пеньке, ревёт от страху. Впервой, видать, мертвяка увидал. Вот стряслось, так стряслось, — доплывал к Валерьяну его скорый говорок.

На душе было пусто и бездумно. Мелко дрожали пальцы рук. В глазах цвёл закат.