— Чего хотим-то?.. Он еще спрашивает!.. Дети, младенцы мрут!.. Бега хотим!.. Пусть бег выйдет!.. Вам баранов для жертвы поставляют, а вы!.. Хотим бега-а!.. С бегом хотим говорить!.. Пускай отвечает за пагубу!..

Этого Секи-стегай, видимо, не ожидал и растерянно оглянулся. А крики нарастали:

— Духи отвернулись от вас!.. Хотим с бегом говорить!..

Шаман совладал с собой, шагнул вперед.

— Пусть один говорит! — закричал он, срывая голос. — Вечное Небо свидетель — пусть один человек скажет перед ним! Пусть скажет перед Великими Духами!

Толпа моментально затихла. Человек переглядывался с человеком — и опускал глаза. Все переглядывались. Все опускали глаза.

А я вспомнил мать. Вспомнил Нишкни. И мне, как давеча, захотелось спросить. Да, как давеча, мне захотелось, чтобы кто-нибудь держал перед нами ответ. Чтобы ответ был дан нам, уцелевшим. Чтобы ответ был дан.

И среди всеобщего молчания я закричал, и прозвучал мой голос непривычно громко, почти истошно:

— Почему был заклан белый баран с черной ноздрей? Почему не послушались Духа Балбана? Почему не был зарезан черный баран с белой ноздрей? Почему не послушались Духа? Отвечай, бег! — кричал я из последних сил и дыхания. — Шаманы, отвечайте!

Дряхлый шаман зашатался, двое других подхватили его под руки. Отсюда было видно, как побледнел Секи-стегай, зашарил по толпе глазами.

— Кто? — завопил он в растерянной ярости. — Кто это говорит?

И вдруг вся толпа дружно взорвалась воплями:

— Отвечай, проклятый!.. Почему белый баран?.. Кто ослушался Духа?.. Бег!.. Бега сюда!..

Толпа стала напирать на шаманов. Дряхлый бежал самый первый. Секи-стегай оставался до самого конца.

— Тихо! — надрывался он. — Тихо, люди земли Магог!

Ему отвечал хор истошных воплей:

— Черный баран!.. Белый баран!.. Дети, младенцы мрут!.. Бега!.. Сами жрете!.. Бей!..

С последним криком все переменилось. Секи-стегай исчез, как сквозь землю провалился, огонь потух, затоптанный сотнями ног, толпа наперла на ворота — и вдруг совсем рядом заполошно завопили:

— Берегись! Лучники! Лучники!

Сейчас я понимаю, что тогда закричали поздно. Еще раньше можно было понять, что бег к нам не выйдет. Что я своим одиноким криком рассердил всех в урде донельзя. Что нам было не спастись. Но тогда я этого еще не понял. Тогда никто этого не понял.

Неожиданно со всех сторон на нас посыпались стрелы. Стреляли беговы нукеры, прятавшиеся за повозками. Я развернул коня, но возникла давка, всадники хлестали коней и друг друга, стремясь выбраться, сверху сыпались стрелы, и лошади выносили своих хозяев из давки уже мертвыми. Из толпы в воинов бега тоже полетели стрелы, поражая нукеров, но отпор было слишком слабым.

А потом ворота урды распахнулись, и наружу вынеслась конница бега, стремительно обхватывая нас с боков. Там, где конница соприкоснулась с толпой, началась рубка. Немногие в толпе были вооружены и способны оказать сопротивление, так что рубили воины безоружных. Крик и стон поднялся над полем.

Не знаю, что я делал тогда. Не помню. В памяти остались только стоны, хрипы, лязг клинков. Мой конь сам вынес меня из рубки, и я поскакал прочь, видя краем глаза, как рядом скачут другие, кому удалось вырваться вместе со мной. На холме мельком оглянулся. Внизу конники бега добивали взятых в кольцо людей, пришедших искать у него справедливости.

— Скорей, скорей! — закричали над ухом. — Они могут пуститься за нами!

И я поскакал за ними, сам не зная куда.

Прошло несколько лет в земле Огон. Годы здесь были так же коротки, как и местные слова. Год не успевал начаться, как уже заканчивался, и люди земли Огон шумно и радостно отмечали его смерть. В земле Магог за это время прошел всего год. Думаю, немного событий произошло за этот срок. Кто-то обрел свое последнее имя. Кто-то впервые увидел этот свет. Кто-то ушел в землю Огон. Перед моими глазами вставали желтые степи и вдали — синеватые горы, с которых бессонные тэнгэры взирали на порученные их надзору земли. Мне часто снились сны о земле Магог. Снился муравьиный лёт — неожиданно огромный черный густой рой поднимается с земли и застилает солнце. Становится темно. Солнце скрывается. Я ищу лук, чтобы меткой стрелой рассеять нависшую надо мной угрозу, но лука под рукой нет. Нет и солнца, кромешная тьма. Я просыпался и уже не мог уснуть. В такие тяжкие ночные часы, захлестнутый мучительной волной бессонницы, я все чаще и чаще приходил к мысли о том, чтобы вернуться, — и лишь данное Нишкни обещание удерживало меня.

А за короткие годы в земле Огон успело произойти многое. Умер человек Джованни, и новый владелец дома попросил нас съехать. За это время много других сбегутов приехало из земли Магог, и всех Джованни поселил в своем доме. Смерть Джованни застала нас врасплох. Большинство постановило искать общую квартиру неподалеку. Меньшая часть, включая и меня, решила искать отдельное жилье.

Я поселился в маленькой квартирке возле порта, где начал работать еще зимой — разгружал большие пароходы, приходящие в землю Огон из дальних стран. Работа была тяжелой, но я был рад ей. Она отвлекала меня от мыслей, и, приходя домой, я падал на кровать и засыпал. Просто падал и засыпал, не думая. Это меня устраивало. Я не хотел думать. Как можно дольше не хотелось мне ни о чем думать, и главный вопрос — «когда?» — не возникал во мне уже пару месяцев.