– Соболев получит по заслугам, – как будто выплюнула Кислова. – Думаете, почему я назвала вам такую сумму – миллион долларов? Почему не стала торговаться с вами? Вы и не поняли… Я просто не хочу договариваться. Мне не нужны деньги Соболева. Можете так ему и передать.

Дубровская поняла, что продолжать разговор бессмысленно. Кислова более чем определенно выразила свое отношение к предложению пойти на мировую. Адвокат развернулась для того, чтобы уйти. Уже возле двери ее догнал насмешливый голос потерпевшей:

– А за следователя не беспокойтесь, я ничего ему не скажу. Этот разговор доставил мне истинное наслаждение.

Жаль, что Дубровская не могла ответить Кисловой тем же…

Соболев казался разочарованным.

– Она ответила отказом? Но, ради всего святого, почему?

– Она твердо решила вас наказать.

– Как это обнадеживает! Да еще накануне процесса, – зло заметил он. – Но она хоть поняла, что вы вели речь о деньгах?

– Вполне. Запросила миллион долларов.

– Она что, не в своем уме? Откуда она вообще взяла такую сумму?

– Должно быть, из американского фильма…

Откровенно говоря, Дубровскую раздражал тон, каким говорил с ней господин Соболев. Елизавета еще помнила тот день, когда встретила его в изоляторе временного содержания, где он, склонившись над бумагой, как примерный школьник, писал свое чистосердечное признание. Видела, как благодарно он воспринял тогда ее совет не поддаваться на спекуляции следователя и не оговаривать себя понапрасну. Теперь же в его голосе появились нетерпимость и высокомерная холодность. Господин профессор был недоволен тем, как идут переговоры с женщиной, которую он использовал по пьянке. Должно быть, забыл, что совсем недавно готов был принять на себя все что угодно, только бы не есть на ужин тюремную баланду.

– Вы, видимо, преподнесли ей наше предложение как-то не так, – заговорил он обиженно, как маленький ребенок, получивший на день рождения вместо живого щенка мягкую игрушку. – Так я и думал, что подобные вещи лучше решать самому. Думаю, мне бы удалось найти с этой стервой общий язык быстрее, чем вам. Я же видел, что она готова к диалогу…

Непостижимым образом, но с Аркадием Александровичем определенно происходила какая-то метаморфоза. Из воспитанного, интеллигентного человека, каким он казался Дубровской в самом начале, вдруг полезли слова и выражения явно не профессорского лексикона. Некоторые анатомические названия женских и мужских половых органов еще совсем недавно приводили его в состояние ступора, а от описания самого процесса слияния полов он краснел, как школьник младших классов. Теперь же он понемногу освоился и уже не гнушался тем, чтобы использовать в своей речи крепкое словцо. Потерпевшую называл не иначе как «стерва» и «зараза», а один раз вообще обозвал буйнопомешанной телкой, чем несказанно удивил адвоката. Похоже, процесс будил какие-то неизведанные, темные стороны его натуры, о которых мужчина и сам не подозревал.

– Придется мне встретиться с ней самому, – заявил Соболев. – Думаю, только тогда выйдет толк. Может, она ждет, чтобы предложение о деньгах поступило не от вас, а от меня? Женщины любят, чтобы перед ними заискивали, унижались. Ну, что же, с меня не убудет. Поговорю с ней, принесу, если нужно, свои извинения, а в качестве завершающего штриха предложу ей денег. Конечно, не миллион долларов. И даже не миллион рублей. Если бы я даже располагал такими деньгами, все равно платить бы не стал.

– Аркадий Александрович, вы ничего не добьетесь, – возразила Дубровская. – Кислова одержима мыслью наказать вас. Вы только потеряете время.

– Боюсь, что судья скоро предоставит мне столько времени, что у меня не хватит воображения, куда его девать, – сердито заметил Соболев. – Я собираюсь использовать все возможности. И если мне хочется поговорить с потерпевшей, не сомневайтесь, я так и поступлю, вне зависимости, дадите вы мне на встречу с ней свое благословление или нет. Я – взрослый человек и привык сам принимать решения.

– Но сейчас в вас говорит не разум, а чувства! Вы с какой-то стати решили, что все вопросы можно урегулировать деньгами. Откуда у вас этот цинизм, Аркадий Александрович? Не все на свете можно купить и продать!

– Ох, боже мой! Не говорите прописных истин. Может, с кем-то они и работают, но не с той шустрой бабенкой. Я вижу ее насквозь! Таким, как она, не нужны красивые слова о совести и чести, они предпочитают то, за что можно подержаться руками. Повторяю, вы просто не нашли нужных аргументов. Миллион долларов… С ума сойти! Да за то, что я осчастливил своим вниманием какую-то лаборанточку, она мне спасибо должна сказать. У нее, между прочим, даже мужа нет, ей ребенка не от кого было зачать!

– Аркадий Александрович, я вас не узнаю. Что на вас нашло?

Должно быть, на лице Дубровской и в самом деле отразилось такое искреннее недоумение, что Соболев вдруг осекся. Он как-то странно посмотрел на своего адвоката, а потом устало махнул рукой.

– Я сам себя не узнаю в последнее время. Должно быть, все из-за нервов. Просто стресс. Мне хочется винить кого угодно, только не себя. Надо же, какова плата за одну ночь, а? Да не морщитесь вы, я уже не о деньгах… Боюсь, когда все закончится, я элементарно стану импотентом. Не смогу смотреть на женщин как на объект любви, а буду видеть в них скорее источник больших неприятностей. Не смогу общаться с ними, произносить комплименты, я уж не говорю о большем, а буду думать, что каждая из них желает подловить меня в момент, когда я слаб и беззащитен, а потом заставить платить: деньгами, свободой, своей репутацией, наконец. Хотя о чем я, какая репутация? Боюсь, это слово станет для меня пустым звуком, когда треклятый процесс закончится.