Чем ближе было к весне, тем Малынец держался заносчивей и самоуверенней. К началу марта сводки с фронта ничего угрожающего для гитлеровцев не содержали, партизаны в окрестностях тоже не появлялись.

Майор фон Хайнс добился отпуска и, временно передав дела другому офицеру, отбыл в Германию.

За два дня до его отъезда Малынец вызвал в «сельуправу» Александру Семеновну Рубанюк.

— Так что время и на должность определяться, — сказал он, не здороваясь и не предлагая ей сесть.

— Куда же?

— Покудова в солдатский лазарет.

Александра Семеновна возмущенно уставилась на него. Она, жена советского командира, будет ухаживать за вражескими солдатами!

— Нет! — твердо произнесла она, бледнея: — В лазарет не пойду!

— Придется иттить. Майор Гайнц дал такое распоряжение.

— Да я ничего и не понимаю в этом деле.

— Чего ж тут понимать? Миски, ложки перемывать, ведерко вынести, — снисходительно пояснил Малынец. — Докторского образования не требуется…

— Значит, судомойкой?

— Во-во! При кухне.

Александра Семеновна смотрела на Малынца с трудно сдерживаемым гневом. Она поняла, что фон Хайнс придумал для нее занятие, которое унизило бы ее, оскорбило ее достоинство.

— Нет, в лазарет я не пойду, — решительно повторила она.

— В понедельник выходите на работу, и никаких балачек больше слухать не хочу! — закричал, размахивая руками, староста.

Александра Семеновна почти выбежала из «сельуправы» и, не заходя домой, направилась к Кузьме Степановичу. Она ходила к нему и раньше с просьбой помочь уйти к партизанам, но он советовал подождать.

Девятко внимательно выслушал ее взволнованный рассказ о стычке с Малынцом и неожиданно повеселел.

— Это ж добре все складывается, — сказал он.

Александра Семеновна удивилась и даже обиделась:

— Не понимаю: почему?

Лицо Кузьмы Степановича снова стало озабоченным. Он встал, плотнее закрыл дверь в сени; вернувшись к столу, сказал:

— Надо браться за работу, Семеновна. Ой, как надо! Вы женщина грамотная, с понятием, можете большую пользу принести. Правду о том, что делается сейчас на свете, люди наши не знают, а задание такое…

Кузьма Степанович сообщил о том, что в надежном месте спрятан радиоприемник и остановка лишь за аккумуляторами для него.

— Одна женщина подходящая есть, дозволяет приемник у себя поставить, — добавил он. — И как раз недалечко возле лазарета живет. Согласны взяться?

— Согласна, — решительно сказала Александра Семеновна.

Но, вспомнив о предстоящей работе в лазарете, она снова помрачнела.

— Мне ничего не страшно, кроме одного, — сказала она, похрустывая суставами тонких пальцев: — работать на врагов. Этого я не смогу…

— Думаете, мне состоять в председателях сейчас легко? — хладнокровно возразил Кузьма Степанович. — А свекру вашему в старостах было добре ходить? Это небольшая беда, что придется там котелки, миски перемывать. Иначе они вам не дадут разрешения оставаться в селе… А так и пропуск получите и в курсе будете, о чем они там меж собой балакают.

— Я в лесу, у наших, любую бы работу делала, — сказала Александра Семеновна после долгого молчания. — Не была б обузой.

— Тут, в селе, ваши труды сейчас нужней.

Кузьма Степанович промолчал о том, что связи с отрядом Бутенко у него не было с тех пор, как в селе расположился эсэсовский гарнизон. Уже дважды ходили в лес надежные люди, но вернулись ни с чем.

Думать о том, что Бутенко ушел куда-нибудь из приднепровских лесов, было тяжело. Пусть партизаны не могли сейчас бороться с гарнизонами, стоящими в Чистой Кринице, Песчаном, Сапуновке, Богодаровке, — факт существования партизанского отряда в районе ободрял людей, придавал силы, чтобы выдержать, устоять в борьбе с оккупантами.

«Придется самим посмелее за дела браться, — думал Кузьма Степанович, когда Александра Семеновна ушла. — Навряд хлопцы смогут в скором времени в село заявиться…»

Но Кузьма Степанович ошибся. Спустя сутки, в глухую полночь, пришел из леса Остап Григорьевич.

Он еще издали разглядел часовых на своем подворье и, обойдя родную хату стороной, направился огородами к Девятко.

На тихий стук в оконце вышла Пелагея Исидоровна.

— Принимайте гостей, свахо, — вполголоса сказал Остап Григорьевич, переступая порог.