Нет, эти надежды стоит оставить.

Окружающий мир окончательно приобрел обычные очертания, а я соответственно снова стал самим собой. И тотчас на меня навалилась усталость такая, что не было сил даже думать о всех этих ощущениях, о том, например, почему мертвые еще целые сутки остаются такого же цвета, как и живые, о несчастных желтых…

Терзавший кожу нестерпимый зуд исчез словно по мановению волшебной палочки, но на смену ему пришла дикая слабость, и я стал медленно заваливаться набок. К счастью, сержант уже нее первый раз видел, как я «нюхаю горизонт». Он это предвидел и поэтому успел вовремя подхватить меня под мышки.

— Ну как? — спросил он, после того как помог мне сесть на край окопа.

Я рассказал об увиденном.

— Угу, — задумчиво пробормотал сержант. — И лодки, значит, лежат далеко от берега?

— Да, — подтвердил я.

— Думаешь, в ближайшие несколько часов они переправляться не будут?

— Возможно, до тех пор, пока не скроется великий фонарь. Однако кто может поручиться?

— Да, да, — пробормотал сержант. — И все-таки это приятные новости…

Наверняка он в этот момент думал о том, что, пока великий фонарь не скроется, переправляться желтые не станут. Почему-то делать это при его свете они не любили. Может быть, они считали, что он им мешает? Хотя каким образом? Большая часть воинов заслона состояла из нестандартов и видела ночью так же хорошо, как и днем, а чистюли — сержанты и офицеры — ночью использовали светособирающие линзы.

Правда, желтые об этом могли и не знать…

Ну ладно, о чем это я? Да о том, что если желтые, как обычно, полезут на берег лишь после того, как исчезнет великий фонарь, то воевать с ними придется нашим сменщикам. Так получилось, что их сержанта наш сержант не любил. И это еще мягко сказано. Какая-то там в прошлом черная кошка между ними пробежала. И можно было поспорить, что сейчас он обдумывает, стоит ли предупреждать о близкой высадке желтых наших сменщиков. Своего нюхальщика горизонта у них, понятное дело, не было.

Вот только все его сомнения напрасны. Счеты счетами, а работа есть работа. И значит, он никуда не денется, подумает, подумает, но предупредит.

Я вздохнул.

Дал бы хоть еще одну сигарету, что ли? Только разве дождешься?

Сержант уже топал прочь.

Медленно, поскольку все тело у меня саднило так, словно я только что участвовал в довольно приличной драке, я вытащил портсигар, а из него — окурок.

Прикуривая, я подумал, что сержант в общем-то прав. Вся эта слабость у меня пройдет минут через десять — пятнадцать. А ему что, все это время стоять рядом со мной со скорбным выражением на физиономии и ждать, когда я оклемаюсь? Вот еще, других дел у него как будто нет?

Сделав пару затяжек, я услышал, как сержант сухим отрывистым голосом дает надлежащие распоряжения Жигеру, советует ему зря не рисковать и прочую, надлежащую в таких случаях муру, от которой пользы, конечно, никакой. Для чего же ее говорят? Ну, преимущественно для прикрытия собственной задницы на случай каких-то неприятностей. Дескать, проводил инструкции, предупреждал…

Я выкинул то, что осталось от окурка, и снова пошарил в портсигаре.

Целых сигарет там было аж пять, но я на них даже не смотрел.

Меня интересовали окурки. Их было едва ли не десяток — и большинство довольно приличного размера. Но если я начну курить хорошие окурки один за другим, надолго моих запасов не хватит. И значит, максимально, что сейчас могу себе позволить, это самый маленький, малюсенький окурок.

Такой, как, например, вот этот.

Я внимательно осмотрел окурок со всех сторон и пришел к выводу, что курить его придется с иголки. Уж больно мал. Хотя для чего тогда я его таскал в портсигаре, как не для того, чтобы выкурить?

Иголка была туг же, в портсигаре. Осторожно наколов на нее окурок, я удовлетворенно вздохнул. Ну вот, теперь можно сделать еще четыре-пять затяжек и при этом совсем не нужно жечь пальцы. Если, конечно, действовать достаточно осторожно.

К тому времени, когда я покончил и с этим окурком, представление уже развернулось вовсю. Сунув иголку в портсигар, я взглянул на потрошильщихов. Они действовали четко, слаженно, как надо, поскольку занимались этим делом уже не первый раз.

Впереди шел Щапа. Он старался подойти к очередному трупу так, чтобы не закрывать его от Жигера и самое главное — от вышки, на которой сидел Многонагонович со своей снайперской винтовкой.

Убедившись в том, что желтый мертв, Щапа опустошал его карманы, забирал оружие, если оно было в неплохом состоянии, а также все патроны. Вооружен Щапа был пистолетом, и не зря. Если один из желтых вздумает ожить, то пистолет для ближнего боя подойдет лучше всего. Жигер был вооружен посолиднее. В руках у него был «панкор-крешер», этакая дура со сдвоенным стволом, с помощью которой можно было запросто отправить к праотцам любого пожелавшего «воскреснуть» желтого. Кстати, и не только желтого. Любого, кого потребуется. За Жигером четыре травоядных йеху тащили здоровенную повозку для трупов. То, что Жигер выбрал именно травоядных йеху, имело некоторый смысл. Конечно, в случае опасности плотоядные могли и помочь, но зато, взяв их на такое дело, все время беспокоишься, как бы они при виде такого количества дармового мяса не потеряли голову. А это — отвлекает, мешает сосредоточиться на потрошении.