Впрочем, допрос мог быть продолжен, потому что среди развалин гитлеровцы обнаружили еще одного русского моряка, мальчишку лет пятнадцати-шестнадцати. Но тут командир корабельного десанта по не зависящим от него обстоятельствам был вынужден прервать свое пребывание в Потаенной, вдобавок в убыстренном темпе. При этом, как пишет мемуарист, шлюпка с пленными на отходе накренилась, и мальчишка утонул.

Будущий мемуарист был удовлетворен исходом операции — он успел увезти с собой ценнейший трофей — карту!

Перебросим несколько страниц. Мемуарист пишет:

«Доставленная мною карта подверглась внимательному изучению. По приказанию командования разведывательная авиация, совершая дальние круговые полеты над обширной акваторией Баренцева и Карского морей и прилегающей к ней береговой территорией, настойчиво искала этот засекреченный, надежно запрятанный порт. Усилия наших летчиков остались безрезультатными. Одна из волнующих и опасных тайн русских в Арктике осталась неразгаданной.

Я должен выразить свое удивление и восхищение тем дьявольским искусством, с каким русские маскировали свои военные объекты, превращая их в некое подобие арктических миражей!»

Кое-кто в этих мемуарах остается для меня неясным. Каков был с виду немецко-фашистский переводчик? Этакий кудрявенький, хоть и не очень молодой, лет около пятидесяти — в тысяча девятьсот сорок втором году, — стало быть, примерно мой ровесник? — размышлял я.

Есть у меня друг и сослуживец. Живет он в Ленинграде. Тогда, в сорок втором, он был очевидцем описанных здесь событий. Когда увидимся, расспрошу его о некоторых подробностях. Если не помнит, жаль! Кудряшки — особая примета. Мерзавец с кудряшками!

В своих мемуарах гитлеровский подводник не называет фамилии переводчика. Упоминает о нем пренебрежительно, вскользь: бывший офицер русского флота, бывший гидрограф! В общем, с какой стороны его ни взять, всюду он бывший.

А я уверен, что знаю его имя и фамилию. Да и как не знать! Однокашники! Друзья детства!

Вы удивлены? О, то ли еще случается в жизни!

Знакомые, впрочем, называли его обычно не по фамилии, а по имени — Атька. Полное имя его было Викентий. Но в раннем детстве он сам стал называть себя Атькой. Так это за ним и осталось. Уж он и усы себе завел, и офицерские погоны на китель надел, а для окружающих все был — Атька и Атька. Есть, знаете ли, такая категория людей, которых до преклонного возраста называют уменьшительными именами.

В детстве мы, помню, пропадали с ним на Петровской набережной, играя в Робинзона и Пятницу. Я был Робинзоном, Атька — Пятницей. А вся Петроградская сторона считалась у нас необитаемым островом.

Интересно, что, когда о наших проказах делалось известно родителям и наступал неотвратимый час возмездия, Атьке попадало гораздо меньше, чем мне! У него было такое скромное, невинное, чуточку даже удивленное несправедливостью взрослых выражение лица! И золотистые кудряшки вились надо лбом, как у херувимчика.

Считалось, что именно я дурно влияю на его нравственность.

Прошла пора детских игр, мы вместе с Атькой поступили в Морской кадетский корпус, закончили его и были выпущены офицерами флота. А через несколько лет наши интересы, вообразите, столкнулись в одной точке Арктики, именно в бухте Потаенной. Произошло это задолго до высадки там немецко-фашистского корабельного десанта…

Теперь попрошу вас сделать усилие и вообразить меня молодым. Ну, понятно, не слишком молодым, не гардемарином и даже не мичманом. Нет, уже лейтенантом, стало быть, опытным по дореволюционным меркам военным моряком, и без ложной скромности скажу, неплохо зарекомендовавшим себя по службе.

В связи с этим нам придется ненадолго вернуться из раскаленной атмосферы тысяча девятьсот сорок первого — сорок второго годов в иную, внешне мирную, но внутренне чрезвычайно напряженную атмосферу тысяча девятьсот двенадцатого.

Вам, конечно, известно, что для России канун первой мировой войны был характерен самым безудержным предпринимательским ажиотажем? Словно бы капитализм предчувствовал: скоро ему крышка! Повсюду сколачивались состояния — зачастую в результате афер, умопомрачительно дерзких комбинаций. На глазах возникали, разбухали и почти тотчас же лопались разнообразные акционерные общества, компании, товарищества на вере и прочее. Дельцы отчаянно спешили.

На имя министра финансов неожиданно поступает письмо, из коего явствует, что некто Абабков, архангельский купец, воспользовавшись тем, что побережье Карского моря недостаточно изучено, втихомолку разрабатывает на западном берегу Ямала залежи медной руды. Существует, мол, неизвестная гидрографам губа, где удалось найти эту руду в твердом виде, редко встречающемся в природе. Шельма Абабков чувствует себя в припрятанной от начальства губе этаким маленьким самодержцем, никому, ясное дело, налогов не платит, а выгоду имеет преогромную. Медь, как известно, важна прежде всего для военных нужд.