Тот пал калифу в ноги. "Смилуйся, о повелитель. Это правда. Старый еврей был невиновен. Я не знал, что у него есть разрешение калифа!"

По приказанию калифа стражники увели торговца, а сам калиф с отрядом солдат и двумя мальчиками поскакали в селение, где Ибрагим в тюрьме ожидал решения своей участи, надеясь лишь на чудо.

"Если бы я оставил детей дома под присмотром рабби Амитаи, мне бы и волноваться было нечего. Я прожил долгую и насыщенную жизнь. Труд мой был успешным. Ашеру никогда не придется беспокоиться о пропитании. Но где он сейчас? Отвез ли их Мустафа домой?"

Он помолился и обрел в молитве силу и душевное спокойствие. Когда забрезжил рассвет и за ним пришли стражники, Ибрагим смело и решительно посмотрел им в глаза.

Кади уже надевал веревку на шею осужденного, когда вдалеке показалось облако пыли и послышался звук рога, принадлежащего калифу. Когда калиф со своим войском приблизился, люди распростерлись на земле.

А спустя несколько мгновений Ибрагим уже был свободен и обнимал сына.

Прошло много лет. Ашер и Давид давно стали взрослыми, и однажды над еврейской общиной нависла большая беда.

Они вдвоем поехали в Багдад с посланием для Гаруна аль-Рашида, захватив и золотую цепь, которую тот подарил им много лет назад за ум и храбрость.

К счастью, калиф вспомнил о двух мальчиках, спасших старика-еврея, и выслушал гонцов, хотя и очень редко допускал до себя иноверцев.

Благодаря Ашеру и Давиду Гарун аль-Рашид отменил указ, запрещающий евреям заниматься торговлей. Так евреи халифата снова смогли зарабатывать на жизнь для себя и своих семей и жить в мире и спокойствии.

После разгрома еврейского квартала в Вюрцбурге, когда меспельбруннский властитель Юлиус отобрал землю у евреев, чтобы построить на ней больницу, они оставили столицу и расселились в небольших окрестных городках. Одна из общин обосновалась в Гейдингсфельде-на-Майне. Жизнь постепенно наладилась, и ученые раввины, как и прежде, воспитывали молодежь, обучали людей верить и жить, как подобает настоящим сынам Израиля.

Гейдингсфельд находился всего в часе ходьбы от Вюрцбурга. Евреям разрешалось привозить товары в столицу и вести торговые дела в дневное время, но на ночь они должны были возвращаться в свой город. Впрочем, и днем знатному горожанину или священнослужителю ничего не стоило натравить на еврея толпу, избить его или ограбить, лишив всего заработка, добытого тяжелым трудом.

Подобная несправедливость по отношению к евреям была обычным явлением, а в средние века они подвергались особенно суровым гонениям - и умели их мужественно переносить.

Евреи Гейдингсфельда ждали, пока гроза минует, и затем начинали все сызнова, благодаря Господа за все, что ни выпадает на их долю. Вера давала этим людям утешение и радость, а высокое, темное каменное здание синагоги с маленькими узкими окошками служило духовным оплотом, а иногда и настоящей надежной крепостью.

Эта история случилась как раз в один из таких опасных периодов. Евреи Гейдингсфельда чувствовали приближение бури. Обычное безразличие их соседей-неевреев сменилось подозрительностью, они бросали косые взгляды, а речи их начинали звучать уклончиво и лицемерно. Они переставали вести дела с еврейскими земледельцами и виноградарями, на которых теперь натравливали собак там же, где раньше встречали с радостью.

Все знали, с чего началась беда. Шульце Кнурр, бургомистр Гейдингсфельда, пообещал отомстить евреям за оскорбление, которое нанес его жене Меир Леви - благочестивый человек, торговец тканями.

На свою беду, он не догадался убрать кусок темно-синего бархата из кипы материй, которые показывал жене бургомистра. Он приготовил эту ткань для парохет - покрова на Арон га-Кодеш [*]– в знак благодарности за исцеление от тяжелого недуга. Но этот бархат приглянулся фрау Шульце, и она захотела его купить.

Теперь-то он с радостью отдал бы ей любую ткань и любое количество денег, лишь бы избежать несчастья. Он ругал себя, как только мог, он постился сорок дней, но никакие усилия не могли исправить случившееся: когда фрау Шульце спросила о цене темно-синего бархата, он сказал, что этот кусок не продается. Жена бургомистра собиралась сшить из него костюм для ежегодного бала-маскарада, самого важного события в жизни вюрцбургских дам, которые наперебой пытались затмить друг друга роскошью нарядов.

Меир умолял фрау Шульце взять другую материю, потому что эта предназначалась для святой цели, и он просто не имел права продать ее даже столь высокочтимой и многоуважаемой особе, как жена бургомистра.

Но толстая старуха и слышать не желала ни о какой другой ткани, она отказалась даже от еще более красивого и дорогого, и тоже темно-синего, бархата, который был ей предложен бесплатно. Когда Меир удалился, рассыпаясь в извинениях и обещая, что посоветуется с раввином о возможности переменить свое решение относительно злосчастного куска ткани, фрау Шульце пошла к мужу. Она добилась от него обещания, что евреи дорого заплатят за оскорбление, которое ей нанесли. Ни Меир, ни вся община не смогли умиротворить разгневанную даму, как ни старались, потому что ее упрямство было под стать разве что ее глупости. И сотня кусков бархата даже для Ковчега не стоили такой беды. Пусть бедный Меир имел самые благие намерения, но обстоятельства повернулись против него, произошел ораат шаа - непредвиденный случай, - и вести себя нужно было совсем по-другому. Но горевать об этом уже не имело смысла.