– Мальчик мой, - обратился ко мне Проэресий, отбросив условности, как отец к сыну, - ты ходишь рядом с огнем.

Такого начала я никак не ожидал. Я растянулся на жирной бурой земле, а он, скрестив ноги, сел напротив меня, прямой, как древко копья, опершись спиной о ствол клена. Я смотрел на него снизу вверх и удивлялся, какой по-юношески крепкой и округлой была его шея, как тверды линии подбородка - и это в таком-то возрасте.

– С каким огнем?
– спросил я.
– Земным или небесным?

– Ни с тем, ни с другим, - улыбнулся Проэресий.
– И даже, как говорят христиане, не с адским пламенем.

– В которое ты веруешь?
– Я не знал, насколько искренна галилейская вера Проэресия, не знаю я этого и теперь. Он всегда оставался для меня загадкой. Мне трудно поверить, что такой замечательный педагог и знаток эллинской культуры может исповедовать их веру, но пути богов неисповедимы, и мы видим тому подтверждения каждый день.

– Думаю, к такому диалогу мы еще не готовы, - сказал он, указывая на бурную реку возле наших ног; от летней жары она заметно обмелела.
– На этом месте, между прочим, происходит диалог Платона "Федр". Его герои многое высказали друг другу в тот день на этом берегу.

– Ты хочешь, чтобы мы уподобились Платону?

– Как знать. Возможно, когда-нибудь… - Он сделал паузу. Я ждал - так ждут знамения.
– Настанет день, и ты станешь императором, - произнес он ровным голосом, будто констатируя очевидный факт.

– Но я к этому не стремлюсь и сомневаюсь, что это может когда-нибудь произойти. Не забывай: из всей нашей семьи остались в живых только я и Констанций. Мне предстоит разделить судьбу своих родственников. Поэтому я сюда и приехал: мне хотелось повидать Афины прежде, чем я погибну.

– Возможно, ты и в самом деле так думаешь. Но я… понимаешь, должен тебе признаться: у меня слабость ко всяким оракулам.
– Он многозначительно помолчал, но для меня этого было достаточно. Еще одно слово - и он признался бы в совершении государственной измены. Закон воспрещает справляться у оракулов о судьбе императора, и запрет этот, между прочим, очень мудр. Кто станет повиноваться правителю, зная день его смерти и имя преемника? Честно говоря, откровенность Проэресия меня потрясла. Мне было особенно приятно, что он счел меня заслуживающим доверия.

– Таково предсказание?
– спросил я, проявив не меньшую смелость. Я умышленно ставил себя под удар, желая показать, что на меня можно положиться.

– Да, хотя день и год неизвестны, - кивнул он.
– Только кончится это трагично.

– Для кого? Для меня или для государства?

– Неизвестно. Оракул не дал мне подробностей.
– Проэресий улыбнулся.
– Впрочем, они редко вдаются в детали. Не знаю, почему мы им так верим.

– Потому что боги действительно являются нам в вещих снах и Даруют нам откровения. Это же факт! И Гомер, и Платон…

– Возможно. Так или иначе, привычка верить на слово стара… Я знал всю твою семью.
– Руками, на которых от староста вздулись вены, он потеребил увядшую траву.
– Констант обладал многими достоинствами, но он был слаб - куда ему до Констанция! Ты - другое дело.

– Неужто?

– Это всего лишь мое личное мнение.
– И вдруг он повернулся ко мне.
– Кажется, Юлиан, ты хочешь возродить веру в старых богов.

– От этих слов у меня перехватило дыхание.

– Ты отдаешь себе отчет в том, что говоришь?
– Хотя мой голос дрожал, его металлический тон мог бы сделать честь самому Констанцию. Рано или поздно все мы усваиваем этот трюк цезарей: неожиданную перемену тона, которая должна напомнить нашим подданным о плети и топоре, которые могут обрушиться на них по одному нашему слову.

– Думаю, что да, - спокойно ответил Проэресий.

– Просто, мне не следовало так с тобой говорить. Ты мой учитель и господин.

Он покачал головой.

– Нет, это ты наш господин - во всяком случае, скоро им будешь. Я хочу только дать тебе полезный совет и предупредить. Помни, что бы там ни говорил твой наставник Максим, христиане победили.

– Не верю!
– Я потерял всякое чувство такта и с яростью начал доказывать Проэресию, что лишь небольшая часть подданных римской империи - галилеяне.

– Почему ты их так называешь?
– прервал он мою тираду.

– Потому, что этотродился в Галилее!