Внизу лежал, утопая в начавшем редеть тумане, Льюкарс, который в очередной раз напомнил мне Эдинбург, увиденный ранним утром с вершины Калтонского холма. Над дымным зеркалом залива вставали могучие грозовые облака; их верхушки, озаренные первыми лучами солнца, казались густо-лиловыми, почти фиалковыми, но внизу тучи все еще были синевато-черными, чуть тронутыми сединой водяных испарений.

Столь яркой, красочной картины я не видел с того самого дня во Флориде.

Пока я рассматривал небо, вдали на западе сверкнула молния, а через несколько секунд до нас долетел глухой раскат грома. На Льюкарс надвигалась очередная утренняя гроза.

— Красиво, правда? — спросила Дженнис. — Ради этого рассвета над городом я и бегаю сюда каждое утро.

— Действительно, зрелище великолепное, — согласился я.

Мы еще долго стояли на вершине холма, и пока утренний бриз остужал наши разгоряченные тела, Дженнис рассказывала мне о городе.

— Быть может, — сказала она, — вы считаете иначе, но Льюкарс — совсем не плохой город. Конечно, это не Земля, поэтому он значительно отличается от всего, к чему вы привыкли, но… Нам он нравится. Мы здесь издаем и читаем книги, у нас есть целых две театральные труппы, есть университет, есть несколько объединений молодых писателей и даже… — Она задохнулась и после небольшой паузы вдруг рассмеялась. — Глупо, правда? — спросила она.

— Что — глупо? — уточнил я.

— Ну, что я как будто оправдываюсь перед вами.

— Напротив, Дженнис, мне очень нравится, что вы говорите, — возразил я. На самом деле, я не столько слушал, сколько смотрел на нее. От бега щеки Дженнис раскраснелись еще больше, голубые глаза сверкали и лучились, а решительные очертания маленького, прямого подбородка придавали ее лицу выражение силы.

— Ваш Льюкарс — замечательное место, — добавил я. — И я действительно рад, что судьба забросила меня в эти края и что здесь я могу жить, преподавать, писать стихи… Я действительно как будто помолодел на несколько лет, хотя, если быть до конца откровенным, я бы все-таки предпочел, чтобы в городе было поспокойнее.

Дженнис засмеялась, и тут, словно в ответ на мои слова, со стороны Льюкарса донесся отдаленный гул. Он был мало похож на гром, и мы повернулись в ту сторону, чтобы выяснить, в чем дело.

Там, у дальней окраины Льюкарса, поднимался столб жирного черного дыма.

— О, Боже!.. — пробормотала Дженнис. — Что это может…

Договорить она не успела. Примерно в полумиле к югу от нас — совсем не в той стороне, где громоздились друг на друга грозовые облака — что-то ярко сверкнуло, и через несколько секунд мы услышали еще один глухой удар.

— Боже мой, Клиффорд! — воскликнула Дженнис. — Ведь это не…

Третий взрыв прогремел на востоке, и над утренним городом возник еще один султан черного дыма.

Мы больше не разговаривали. Спустившись с холма, мы поспешили обратно к дому Пола. Сначала мы просто быстро шли, потом — когда в отдалении прогремели один за другим еще два взрыва — пустились бегом.

Пока мы мчались, могучее грозовое облако подступило совсем близко к городу. Сначала поднялся порывистый холодный ветер, потом с неба упали первые крупные капли, а когда мы свернули на улицу, на которой жил Пол, асфальт был уже весь в темных пятнах.

Дождь полил сильнее. В следующую секунду настоящая стена ветра и воды налетела на меня сзади, толкнула в спину, обогнала, и я потерял Дженнис из виду за пеленой дождя.

До дома Пола оставалось меньше трех кварталов, когда я услышал впереди последний, самый страшный взрыв. Напрягая все силы, я помчался еще быстрее. Еще несколько шагов, поворот и… О, дьявол! Прямо из сада перед коттеджем моего друга поднималось густое дымное облако. Я опоздал…

От этой мысли у меня на душе стало так тяжело, что я едва не рухнул с размаху на мокрый тротуар. Предчувствие самого страшного, ощущение сокрушительного поражения, ясное осознание собственного бессилия — все это было слишком хорошо мне знакомо. Я опоздал, и теперь никого уже нельзя было спасти.

Все же каким-то чудом я не упал. Ворвавшись в ворота сада, я сразу увидел под ярко-желтым дубом Дженнис, которая стояла, задрав голову к небу, и что-то кричала, нет — пронзительно выла, вцепившись обеими руками себе в волосы. У меня на глазах она в отчаянии повалилась на землю и уткнулась лицом в мокрый мох. Чуть поодаль, у самого крыльца дома, я заметил Пола. Он был смертельно бледен, и только руки, которые он прижимал к груди, были почему-то черными. Между ним и мной, на подъездной дорожке, ярко пылал огромный костер. Я не сразу понял, что это — объятый пламенем электромобиль Пола с надписью «Обсервер». Стекол в машине не было, салон светился оранжевым, и на этом фоне я различил обугленный человеческий силуэт с молитвенно воздетыми вверх руками.

Это было все, что осталось от Полины. Пламя жадно лизало ее, выбивалось из окон, чадило и потрескивало, но даже сквозь этот треск я ясно слышал, как шипят на раскаленной крыше дождевые капли.

Где-то очень далеко тоненько заныли пожарные сирены. Должно быть, ужас и страх обострили сразу все мои чувства, и я ясно различал и шипение капелек воды в пламени, и вой мчащихся на вызовы пожарных машин, и мерзкую вонь горящей резины, и запах нагретого металла, и едкое амбре кипящей кислоты в аккумуляторах. Смесь этих запахов была отвратительной сама по себе, но к ней примешивался и сладковатый дух горелого мяса — запах огненной смерти, от которого меня едва не вывернуло наизнанку.