Я не скажу ничего. И не рассчитывайте, я просто буду ждать, что скажет победительница.

— Сто сорок отжиманий, — тихо сказала Хикари. — Если ты помнишь.

— Помню.

— Если хочешь — мне достаточно просто твоего поражения.

Не сомневаюсь.

— Пари есть пари.

Этот чертов голос снова меня подвел, уже не нужно больше ничего говорить. Я опускаюсь в упор лежа, смотрю в пол.

— Раз.

… Она обошла меня на второй петле, вырезая целый сектор залпом легких ракет…

— Два.

…Я ошиблась, делая «чакру Фролова», и пропустила срыв щитов правого борта…

— Три.

Черт, меня хватит на весь разбор этого неимоверного летного задания, этого фестиваля пилотажного дебилизма, и «пять», и «пятьдесят пять» — я хорошо запомню этот вылет, этот полет, этот пролет. Хорошо запомню, хоть это ничего и не исправит. Истертая до блеска летная палуба прыгает то ближе, то дальше, и я хорошо держу ритм. Я вообще молодец.

И все бы хорошо, но я вижу боты обступивших меня людей. Боты тех, кто сейчас смотрит, как корячится — изящно, красиво и подтянуто — бывшая лучшая.

Мир трескается, идет широкими провалами, потому что —

Это мир, которого не было.

Я пропустила еще один удар и в последний момент подпрыгнула, вырывая ногу из-под удара «молотом».

Что это сейчас было?!

— Она унизила тебя?

Удар.

Мне больно. Как же мне больно.

Низ живота сводит так, что я не вижу поля стереопроектора, да я вообще ничего не вижу, кроме преподавателя, к которому мне снова придется обращаться. И, вдобавок, меня тошнит.

Тошнит — больно. Тошнит — больно. Краткий конспект сегодняшнего занятия по трехмерному планированию боя.

«А ты могла оптимизировать цикл. Всего одна подпись — ты ведь уже можешь принимать такие решения. Всего несколько курсов инъекций». Я стискиваю зубы и дышу ртом, вспоминая маму.

«Хорошая девочка должна уметь терпеть боль».

Я очень хорошая девочка, мама. Понимая, что больше не выдержу, я нажала кнопку вызова. Младший друнгарий Штатмайер — добрый и хороший, он поймет. Даже второй раз за занятие.

Зеленый огонек — мне разрешают выйти. Давай, Аска. Вперед.

Я выхожу в проход между голо-столами, я вижу спасительную дверь — за ней туалет, медкабинет и немного пытки ходьбой. Так немного, что даже смешно. А потом мне под желудок прилетает крохотный удар.

Безвредная шалость — мы эту дрянь учили, чтобы пальцы в «третью печать» складывать. Маленький спазм, совсем крохотный, но моему желудку хватит, и вот я уже сижу на коленях, передо мной — лужа желчи, а в животе все взрывается и никак не взорвется кластерная боеголовка.

«Откуда эта мысль?»

— Она что, обмочилась?

— Нет, месячные.

— Аска, ты как?..

— Ах-ха-ха! Мамочкина, ты как, жива?

— Все сядьте на места!

Теперь боль повсюду, а лицо горит от позора, и мне так плохо, как не было еще никогда, и сжимаются кулаки, потому что я знаю, кто меня ударил и знаю, что меня нет.

Этого. Мира. Нет.

Маячки еще работают, я вываливаюсь в черную кишку коридора между двумя рукавами энергии. Я уклоняюсь только потому, что тело меня не слушается. Моему бедному телу надо еще чуть-чуть продержаться, но если бы еще мозги не были там — в голове отжимающейся неудачницы, в голове потекшей неудачницы.

В голове Аски, которая никогда не…

Больно.

Очень-очень больно.

— Она была добра с тобой?

«Добра?!»

— Она хотела тебе помочь?!

«Помочь?!»

Удар «силовым корпусом». И еще один. И еще.

— Аска, подожди.

Я оборачиваюсь. Не люблю ее. Хочу подружиться, наверное, — но не люблю.

— Что тебе, староста Хораки?