Шипела плазма, голос стал совсем неразборчивым, поверх него бубнили помехи, на него ложился треск, и шуршало что-то, а потом послышалась тонкая мелодия, будто запела флейта, и это уже было чересчур.

Я одним росчерком дорезала дверь — немного не там и не так, как хотела.

— Что это? — удивленно спросила девушка-фантом. — Вы слышите?

«Да, мать твою. Мы слышим».

Надеюсь, Майя теперь понимает, почему люди прекратили совать руки в червоточины. Я изнанкой клянусь, эта самая дура, чей голос пойман на корабле-призраке, была на одном из миров зазеркалья.

— Теплого космоса, Спэрроу.

— Спасибо, Саша. Я привезу тебе…

Скрежет. Писк сервера борткомпьютера. Свист переборок, шорох шагов.

Потревоженная каравелла оживала, бросаясь в нас кусками своего прошлого, и поверх все тяжелее ложился шум, бормотание идиота, которое почти наверняка можно расшифровать — да хотя бы просто записать и включить обратное воспроизведение.

Черт, меня тошнит.

Блики света ложились не там, куда должны — даже свету было неловко двигаться по прямой, его тоже мутило от этого всего, потому что не должно вот так быть: темнота, обломки голосов, звучавших задом наперед, звучавших неделю назад, год назад, придуманных изнанкой и зазеркальем.

— Синдзи, быстрее, свяжись с этим уебком!

— Неуверенный, но проходит, — ответил обормот.

Я почему-то сразу поняла, что это, сразу поверила и приняла. Ну, конечно, если сигнал выжившего блокируется, то почему наш должен оставаться чистым?

— Проходит, — повторил Синдзи. — Проходит. Проходит. Проходит. Про…

Я отрубила связь с кораблем и вошла в следующий блок, держа резак перед собой.

О, вот и кровища.

Линия «зеркала» прошла через помещение по диагонали, еще одна — вертикально, и человек попал под обе. По-моему, его просто вывернуло наизнанку, хотя я различала один глаз и целый ромбовидный сектор кожи, которая, видимо, была на лице. Или не на лице, но не суть. В остальном тело качественно перемешалось с одеждой и вывалило наружу содержимое брюшины. Этот сектор коридора так изгваздало кровью, что выглядела она буднично и, я бы сказала, не впечатляюще.

— Вперед.

Майя молча сделала несколько шагов и вслед за мной обошла труп. То ли привыкла, то ли ее успокоила знакомая доктору картина потрохов. Мой скафандр, подсвеченный фонарем Ибуки, отбрасывал тень, в контуры которой вглядываться категорически не хотелось, и это не говоря о том, что уже некоторое время мне мерещились две разные тени.

«Найти выжившего засранца. Проверить его, сделать пару снимковна памятьи валить. Грохнуть этот Летучий Голландец — и валить».

Дальше по коридору в органику корабля врастал камень. Серовато-рыжая бугристая поверхность тускло блестела в свете прожекторов. Майя засопела особенно тщательно, и я ее понимала: по поверхности породы бежали световые блики — мягко подрагивая, будто волны на ленивой воде. От такого безо всякой морской болезни стошнит.

— Он изнутри светится?

— Заткнись, Майя.

Камень рывком бросился ко мне, и «флоганеф» сам прыгнул в руки из заплечного захвата. Поверхность породы бурлила, как ненавистный гель на огне. Она шла пузырями, оставаясь такой же плотной на вид, а ближайший ко мне блик сложился в упорядоченные линии.

«Что я здесь делаю?» — подумала я, тупо разглядывая проявляющееся лицо.

— Кто вы? Вы меня слышите? Сделайте, сделайте что-нибудь!!

Иногда так бывает: когда тебя долго что-то пугает, долго подбирает к тебе ключики, подносит к лицу баллончик с кислотой, водит над кожей потрескивающим нейрошокером — ты перестаешь бояться.

У вас так не было? Подите вон из Инквизиции.

Я опустила дробовик и всмотрелась в призрак, мерцающий на поверхности камня. За ним толпились еще призраки — я видела их всех одновременно, всех сразу, всех. И камень я тоже видела, как на стерео-картинке.

«Этотголос. Я его слышала? А, ну да: сероводород, сто двадцать три градуса».

— Я Сэм, слыши…

Отчаянный крик о помощи оборвался, а я стояла и понимала, что, даже знай я, как помочь, — ни за что бы не полезла. Ни за какие шиши, потому что занять место пленника можно не только в сказке. Камень тем временем погас и снова стал просто камнем.

— Дальше, — хрипло сказала я. — И — заткнись, Майя.

— Один вопрос, Аска.

Свет впереди нас ложился неровными бликами, будто в клубе. Я забросила «флоганеф» за плечо и двинулась вперед.

— Хорошо. Один вопрос.

— Такое всегда на вернувшихся оттуда кораблях?

— Не знаю. Но знала бы — ни за что не полезла.

Майе хотелось спросить что-то еще, но она девушка честная, и потому смолчала. И правильно, ведь докторша бы почти наверняка спросила: «Как так Инквизитор Аска не знает, а?» И вот здесь прозвучал бы совсем не нужный в нашей ситуации ответ.

Не люблю отвечать в таких обстоятельствах.

Лучше еще одну дверь порежу.

Кусок обшивки ушел внутрь, и это наконец была рубка. Левая стена — почему-то здесь левая — оказалась каменной, и смотреть на нее я не стала. Приборы тускло бликовали в привычно безумном свете фонарей, здесь все протухло и погасло, здесь что-то звонко цокало, и на фоне затихших фантомов это казалось едва ли не сказкой.