Знаю, обормот, не вакуума. Ты боялся, что заснешь и снова проснешься пять лет спустя, ничего не помня и не понимая. Ты бегал по этому кораблю, колол себе кофеин, ты искал малейший намек на то, что было с тобой между последним глотком кислорода в повстанческом катере и великолепным фрегатом с приказом «Прилетай».

Ты искал и не находил.

— … на пятый день я боялся, что уже сплю, п-проводил вручную расчеты курса, чтобы убедить себя: б-бодрствую еще. Потом свалился на д-двое суток. Не помню, что мне снилось, но проснувшись, я п-плакал от счастья, узнав, что спал, что никто не украл м-мое время. Мою память.

Я скосила глаза: он тоже лежал на спине, глядя в потолок. Это был его худший кошмар, и он с этим кошмаром жил уже много лет. Он промахнулся мимо моей боли, но ему удалось ее притупить, хоть я никогда не верила в девиз гомеопатов, ну ведь правда, как это — «подобное подобным»?

Примерно вот так.

Я придвинулась ближе и положила голову ему на плечо. Обормот не сказал ничего — он просто перетянул одеяло так, чтобы накрыть нас обоих, и это было уже слишком даже для меня.

— Мне снится Хикари.

Понимаешь, обормот, я схожу с ума, когда я не в строю. Когда не надо боковым маневром уходить из-под удара, когда поблизости нет червоточины, когда противник далеко, когда мозги звездного пилота греются вхолостую.

Просто не умею быть не у дел.

Это так банально, это так «да ты с жиру бесишься», это…

И, знаешь, я наплюю на свой здравый смысл и полезу хоть к Его Тени на рога, поэтому я сбежала с обсуждения самоубийства. И у меня нет иного выхода, но теперь уже по двум причинам.

Во-первых, это будет просто чудовищный стимул действовать, не зацикливаясь на безумии…

— А в-во-вторых?

«Во-вторых, ты не трахнул меня, а просто укрыл одеялом». Но этого, конечно, я вслух не сказала. Фрегат гудел на пределе слышимого, он шел тихим ходом, ежесекундно глотая тысячи километров без признаков материи, и мне совсем не хотелось считать толщину обшивки.

— Аянами т-тоже полетит в Империю.

Ну, ты меня не удивил. И она меня не удивила — в кои-то веки.

— Синдзи, почему она не выполнила приказ? Ты ведь рассказал ей о том, что ты ее цель?

— Н-нет. Я же тебе говорил, что она не помнит.

— Синдзи. Даже в такой темноте я вижу, что ты врешь. И слышу в придачу.

— Нет.

— Да.

— Нет, — выдохнул он куда менее решительно.

— Не ври мне.

Это весело. Весело и тепло: лежать в кровати с парнем и спорить с ним о другой девушке. «Ау, ревность, а ты где?»

— Х-хорошо, знает. Я ей рассказал.

— Там был еще один вопрос, — напомнила я и поерзала, меняя положение тела. Теперь я лежала с ним в обнимку. «Тепло…»

— Почему не стала меня ликвидировать? Н-не знаю. Наверное, это показалось ей неправильным.

Я улыбалась.

— Расскажешь, как ты ее спас?

Синдзи повернул голову. Умопомрачительное расстояние — не надо даже тянуться для поцелуя. И правильно, что не надо, даже если никогда больше не будет такой возможности. В конце концов, я, наверное, сумасшедшая, но мне хочется разговаривать и слушать, чтобы что-то малознакомое перехватывало горло — не адреналин, не желание, не шок, не кошмар.

— Она не м-могла пошевелиться — только подергивались пальцы на руках и двигались г-глаза…

…"Сегоки» ежечасно выплевывал в космос свою необратимо зараженную органику, виртуал организовал вокруг трюма зоны радиационного кризиса трех уровней опасности. И, плюя на карантин, выслушивая предупреждения своего корабля, капитан каждый день одевал тяжеленный скафандр, подключал питание к корабельной установке и шел к ней — шел и едва понимал зачем. Аянами даже не разговаривала, просто лежала, глядя в потолок, а Синдзи стоял над ней и смотрел, как непонятная жизнь пульсирует в алых глазах: без ненависти к жертве, без сожаления о заваленной миссии, без страха смерти.

«Какздеськрасиво», — вспоминал Синдзи ее слова. «Кто я?»

На третий день он заметил, что его палач стиснула кулаки, и понял, что все плохо. Ее глаза поминутно закрывались, и каждый раз, когда она открывала их, там оставалось все меньше жизни. Капитан не знал, что ему делать — просто не знал, лекарства и дезактиваторы на нее не действовали, и когда алый взгляд почти потух…

— Я взял ее на руки и начал носить по т-трюму. Что-то ей рассказывал — не помню, что, к-какую-то ерунду.