В штабе батальона меня встретил майор Гасенко. Всегда аккуратный, подтянутый, он в этот раз был с двухдневной щетиной на подбородке. Из его бессвязного доклада я понял следующее: батальон прикрывал минными полями передний край обороны 125-го стрелкового корпуса генерал-майора И. К. Кузьмина. После установки минные поля были сданы стрелковым подразделениям. В одну из темных августовских ночей через наш передний край прошла гитлеровская разведка. Ее вовремя обнаружили.

В завязавшейся перестрелке два фашиста были убиты, а остальным удалось уйти. В штабе корпуса призадумались: как противнику удалось столь безнаказанно преодолеть наши минные заграждения? Вызвали Гасенко. Его объяснения и представленные формуляры минных полей не убедили командование. Корпусной инженер полковник Бродский не без иронии спросил:

— А может, там вообще мин не было?

— Ну а вы лично проверяли минирование на том участке? — спросил я.

— Два раза был с ротой. Устанавливали противопехотные мины натяжного действия ПОМЗ-два перед позициями полка. А на дороге и обочинах поставили противотанковые, из немецких трофейных.

Обстановка стала проясняться. Видимо, гитлеровские разведчики сумели бесшумно проделать проход в минном поле и, воспользовавшись беспечностью боевого охранения, проникли в расположение наших войск. Но это мое предположение надо было еще доказать.

— Допустим, разведчики проделали проход шириной метра в два-три, — поделился я своими соображениями с Гасенко. — Но остальные мины должны быть на месте?

— Конечно! Сильных артиллерийских налетов не было. Можно это будет проверить на месте. Только как это сделать? Мины установлены под носом у противника. Туда не каждую ночь ползком добраться можно…

Я отправился к командиру корпуса. Разговор с генералом Кузьминым был коротким. Будучи заинтересованным в установлении истины, комкор приказал создать специальную комиссию для выяснения обстоятельств прохода гитлеровских разведчиков.

В состав комиссии включили корпусного инженера и двух офицеров оперативного отделения штаба корпуса. Вечером все члены комиссии вместе со мной и Гасенко пришли на КП стрелкового батальона, через позиции которого прошла вражеская разведка. Комбат показал нам начертание переднего края, объяснил, откуда ведут огонь вражеские пулеметы.

Полковник Бродский предложил послать для осмотра минного поля, через которое прошла вражеская разведка, полкового инженера и заместителя командира батальона.

Такой вариант нас не устраивал. Ведь версия об отсутствии мин пришла из этого батальона и полка. Напомнил Бродскому, что комиссии приказано лично проверить место происшествия.

— Командир корпуса поручил расследование нам, и мы проведем его без вашего участия! — рассердился Бродский.

Пришлось еще раз потребовать проверки минных полей с нашим участием. Корпусной инженер в конце концов вынужден был согласиться.

Когда совсем стемнело, мы, согнувшись в три погибели, двинулись по неглубокому ходу сообщения к первой траншее. Внезапно в небе вспыхнула одна, а затем вторая осветительная ракета. Над головами засвистели пули. Послышались булькающие звуки, а затем несильные взрывы — противник начал минометный обстрел.

Одна из мин разорвалась совсем рядом. Застонал офицер из оперативного отделения — ему осколком перебило ногу. Мелкий осколок попал в бедро полковнику Бродскому. Раненых быстро вынесли в тыл, а мы, теперь уже ползком, двинулись дальше.

В первой траншее молоденький младший лейтенант, командир взвода, сказал:

— Метрах в пятидесяти впереди, рядом со сгоревшим танком, и начинается минное поле… А немецкая разведка проходила правее, в лощинке с кустарником, там еще телеграфная линия проходит…

По траншее прошли еще метров триста и в темноте увидели столб с оборванным проводом. К этому времени минометный обстрел прекратился. Противник периодически пускал осветительные ракеты и постреливал из пулеметов. Вылезли на бруствер траншеи и поползли в темноту. Но вот наш провожатый, сержант из стрелкового батальона, тихо скомандовал: «Стой!» — и показал на ребристый, похожий на маленький ананас, корпус мины, еле различимый в траве. Поползли параллельно фронту минного поля. Вскоре в мерцающем свете ракеты увидел обрезанные проволочные оттяжки. Потянул за руку офицера из штаба корпуса и показал: «Видите!» Тот молча кивнул. Все ясно. Гитлеровцы сумели проделать проход и прошли в глубину нашей обороны. А пехотинцы, охраняющие минное поле, этого не заметили.

Я еще раз убедился, что любые заграждения могут остановить противника только тогда, когда хорошо охраняются и прикрываются ружейно-пулеметным огнем.

На следующий день обо всем виденном доложили командиру корпуса. Генерал Кузьмин, вполне удовлетворенный докладом, в заключение беседы сказал:

— Саперы молодцы, они никогда не подводили, ну а со своими мы тут разберемся…

О деталях этой не совсем приятной истории в штабе бригады никому не рассказывал. Причем совсем не из скромности, а, скорее, из трусости. Хотел избежать выговора. Генерал Иоффе сказал бы: «Заместитель командира бригады, полковник, сам полез под пули, на минное поле. Никому не доверяет и себя не бережет». Может быть, в подобных рассуждениях и был определенный резон. Однако всегда нужно учитывать конкретную обстановку. В данном случае, когда вопрос касался чести нашей гвардейской бригады, иначе поступить не мог. В принципиальных случаях лучше никому не передоверять дело, а проверять все самому.