— Н-да, местечко! «Слезы шофера», ничего не скажешь, — с уважением вздохнул Полупанов. — На такую дорожку глаз да глаз нужен. Твердая рука тоже нужна. Не то как раз загремишь вниз.

— Тогда мне сухари сушить, трибунал мне тогда, — сказал глухо Садыков. — И люди, и техника, все на моем балансе. За все, как на фронте, отвечаю. Что?

— Так уж прямо и трибунал, — возразил бодро Грушин и добавил деловым тоном — Нежелательно, конечно, вниз греметь, а все же проверить надо, много ли лететь придется.

Он поднял с усилием большой камень и сбросил его вниз. Пропасть ответила летящим гулом и тихим шуршанием оползающего щебня и песка.

— Не надо! — испуганно попятилась Шура и натолкнулась на Бориса.

Он успокаивающе пожал ее локоть.

— И до чего же вы, доктор, нервная собой! — улыбнулся Воронков. — Мировая трусиха!

— Конечно, трусиха, — нервно засмеялась Шура. — Есть у меня такой грех: высоты боюсь.

— Тогда я вам компания! — подхватила Марфа и покрутила пальцем, по груди. — У меня вот здесь от высоты тосковать начинает. Очень это при моей работе мешает.

Садыков медленно отсчитал шаги от упавшей скалы до обрыва:

— Коридорчик не шибко широкий. На фронте бывало такое дело. Прочистят минеры коридор на ширину гусеницы, и тут вся твоя жизнь. Делай! А метр в сторону — и на воздух! — Он снял танкистскую фуражку, повертел — перед глазами, забыв, для чего снял, снова надел. — Там были циркачи, по проволоке «тридцатьчетверку» проведут! Понимаешь? А у нас… Конечно, зелень, молодая травка! Что?.. Правильно директор сказал, какой разговор?

— А мне нравится! — громко, с удовольствием сказал Неуспокоев. — Люблю цирк, опасные номера.

— Слушай, прораб, — подошел к нему Садыков, — а если столбы? Понимаешь? По краю столбы поставить, чтобы шофер видел край? Делай, а?

— На большом расстоянии? — озабоченно посмотрел на него прораб.

— Считай полкилометра.

— Тогда лучше балюстраду с точеными балясинами, — серьезно, пряча насмешку, ответил Неуспокоев. — А вы подумали о том, как будем врывать столбы? Камень! — топнул он. — Бурить, взрывать, зубами грызть? Вы лучше людей столбами по краям расставьте. Энтузиасты! А вам без хлопот.

— Зачем так говоришь? — отступил ошеломленно Садыков.

— А что вас так возмутило? — спокойно пожал плечами Неуспокоев. — Наши парни спасибо вам скажут. Они рвутся к подвигу! А здесь настоящий подвиг, романтика опасности, а не романтика перевыполнения норм укладки бетона.

— Значит, вы не верите, что наши ребята встали бы маяками вот здесь, на этом самом краю?! — закричал вдруг Воронков, подбегая к обрыву. — Встанут, если понадобится. И нечего над энтузиастами насмешки строить!

— Видите ли, товарищ Воронков, — холодно ответил прораб, — энтузиазм консервировать нельзя. При длительном употреблении он выдыхается, скисает. Но это мое частное мнение, можете с ним не соглашаться.

— И не соглашусь! И никогда не соглашусь! — сдавленным, перехваченным тенорком крикнул Илья.

— Прекрати, Воронков! Дискуссию в другом месте организуешь! — резковато вмешался Грушин.

Илья недовольно замолчал. А Степан Елизарович обратился к Садыкову:

— А дальше как, Курман Газизыч? Все так же: справа стена, слева без донышка?

— Сказал уже, считай полкилометра. Однако там дорога много шире. Пойдем посмотрим?

— Обязательно.

Садыков, Грушин, Полупанов и Воронков ушли. После их ухода все долго молчали. Слышен стал ветер, с журчаньем и всплесками, как река, плывший по ущелью. Он обдавал пронзительным весенним холодком и пахнул ледоходом, будто только что пролетел над искрошенными льдинами и черной пенистой водой. Вместе с ветром в ущелье вполз знобящий волчий вой.

— Его только и не хватало для настроения, — хмуро сказал Борис.

Марфа фыркнула в ладонь:

— Тоже свое частное мнение высказывает. Недоволен предстоящим сокращением ихнего штата.

Шура села на камень, — слабо зевнула и повела плечами:

— Холодно становится, и спать хочу… Нет, я не то хотела сказать. — Она несмело улыбнулась. — Я не гожусь в герои, а поэтому я вернулась бы назад. Ну, потеряли бы дней пять…

— Дней пять? Да вы что? — всполошилась Марфа. — Мой Егор Парменович с катушек свалится! Он, говорят, во сне посевную видит, кричит и директивно ругается!