— Взять его! А ежели кто бунтовать станет, застрелим, как собаку! Ш-ш-ш!.. Замолкни!

Надзиратели схватили слабо сопротивлявшегося Киселева и поволокли к двери. Стоя под прицелом наганов, мы ничем не могли ему помочь.

Обратно в камеру Киселева принесли на носилках поздно вечером. Он был без сознания. Мы привели его в чувство и дали воды. Он выпил глоток, обвел нас блуждающими, полубезумными глазами и, вдруг, жадно зашептал:

— Есть хочется, товарищи… Дайте кусочек хле-ба… Есть! Скорее!..

Ни у кого из нас хлеба не нашлось. Тюремную «пайку» — кусок черного, плохо выпеченного теста, весом в 400 граммов, мы съедали, обычно, утром.

Смышляев вздохнул, покачал головой и крикнул в «очко» (Окошечко в двери камеры) дежурному надзирателю:

— Дайте хлеб и суп голодающему!

Надзиратель принес требуемое и протянул Киселеву. Тот жадно схватил миску с «баландой» и черный тестообразный кусок и, прижимая их к груди, сел на пол посреди камеры. Ему подали ложку. Надзиратель с хмурой молчаливостью наблюдал за ним. Мы смотрели, затаив дыхание.

Киселев зачерпнул ложкой суп, поднес ко рту, но, вдруг затрясся, заплакал и швырнул миску в надзирателя. Закричал дико и страшно:

— Чего ты смотришь? Закрой глаза! Все закройте глаза! Не смотрите на меня! И мои глаза закройте! Потом упал на пол и забился в судорогах. В ту же ночь Киселева унесли от нас. Через некоторое время нам стало известно, что он находится в отделении для сумасшедших пятигорского тюремного госпиталя.

Целый день он топчется в камере, заложив, по тюремной привычке, руки за спину, молчит и угрюмо смотрит в пол. Никогда ни с кем не разговаривает. По внешности такой же, как и остальные заключенные: оборванный, худой, с изможденным лицом, на котором преобладают желтый и синий цвета. В глазах муть и тоска.

Я попытался заговорить с ним, но Смышляев торопливым жестом остановил меня.

— Не трогайте его. Он не любит вопросов. И, к тому же, не сможет ничего ответить вам.

— Почему?

— Видите-ли. Он… без языка.

— Немой?

— Да. Недавно онемел. Я вам потом расскажу… Очень тяжелая история.

Вечером староста шепотом рассказал мне, необычайную даже для советской тюрьмы, историю молчаливого арестанта Владимира Белевского — молодого учителя одной из школ города Гсоргиевска.

Однажды Белевского вызвали в городское отделение НКВД и заявили ему:

— Наша большевистская партия поручает вам, товарищ Белевский, ответственную и очень важную работу. Согласны ли вы послужить партии?

— Согласен, — ответил учитель, недоумевая к чему клонят энкаведисты.

— Вы должны доказать, что вполне поддерживаете советскую власть и, так сказать, лояльны по отношению к ней.

— Но я и так лоялен. Работаю честно в советской школе, выполняю общественные нагрузки, дважды получил премии.

— Все это верно, но за вами есть один грешок. Вы женаты на дочери попа, который недавно был арестован.

— С ним я даже не знаком. Он жил в деревне, где-то около Минска. О том, что он священник, я узнал от жены после свадьбы…

— Так вот. Вы можете восстановить свою репутацию честного советского гражданина. Короче говоря, вам предлагается развернуть работу среди учащихся на предмет получение от них семейной информации.

— То-есть, как?

— Вы очень непонятливы. А ведь все ясно без лишних слов. Вам поручается, через учащихся узнавать, что делают и говорят их родители в свободнее от работы время»…

Белевский был поражен. Затем, опомнившись, сказал, что шпионом и провокатором он не был и никогда не будет, а поэтому от выполнения «ответственной работы» отказывается.

— Напрасно, — усмехнулся начальник отделения. — Вы скоро об этом пожалеете. Кстати, советую никому не болтать о нашем разговоре. В противном случае — посадим.

На следующий день учителя арестовали. Стали допрашивать. Потребовали признаний в ряде преступлений, о которых он никогда даже и не думал. Полтора месяца держали на конвейере пыток. Задавали все одни и те же вопросы:

— Какую вредительскую работу вел? Где и когда? Кто тебя завербовал в контрреволюционную организацию?

Требовали, чтобы он составил список им «завербованных» и включил в него свою жену, отца, мать и братьев,