— Як же они его измучили, — дрожащим от ужаса голосом сказал Степан Петрович.

Мы бережно подняли Васю и положили в угол на разостланные нами пиджаки. Спустя пять минут в очко глянул усатый надзиратель и зашипел:

— Эй, там в углу. Встать! Днем в камере ложиться запрещено. Не знаешь, что-ли? Ш-ш-ш… Поднять его!.. Ш-ш-ш!

— Иди сам подними, — огрызнулся Смышляев. — Человека с допроса принесли. Он в обмороке.

Усатый вошел в камеру. Потрогал сапогом тихо стонавшего человека и махнул рукой.

— Ладно. Пуш-шай пока лежит, а я донесу по начальству. Ш-ш-ш! Тихо! Не ш-шуметь!..

Вася заговорил на третьи сутки слабым, прерывающимся голосом:

— Они меня… все это время… держали на стойке… Поставили в первую же ночь… Это вынести… невозможно. Я подписал все, что они… требовали… Сломалась морская косточка. И моя вера в партию тоже.

По его впалым, похожим на кости черепа, щекам катились крупные слезы…

Позже он нам рассказал, что его и еще два десятка крупных коммунистов района обвинили, без всяких улик и оснований, в подготовке вооруженного восстания против советской власти.

— Почему вы все так на волю рветесь? Разве там лучше, чем в тюрьме? — спросил нас однажды Сергей Владимирович Пронин.

В первый момент мы, от удивления, не нашли ответа на этот, более чем странный, для заключенных вопрос. Потом заговорили наперебой:

— Но ведь там же воля. Без тюремных решеток.

— Ни следователей, ни надзирателей, ни большого конвейера. Ничего этого нет.

— Да там свежим воздухом свободно дышать можно.

— Свежим воздухом дышать, конечно, можно, — подхватил последнюю фразу Пронин, — но не совсем свободно. Дыши да оглядывайся и ожидай ареста. Нет, спасибо за такое удовольствие. Уж лучше в тюрьме сидеть. Здесь, по крайней мере, не арестуют и постоянно дрожать не нужно. Вот я только два месяца пробыл на воле и меня так потянуло обратно в тюрьму…

— Значит, вам советская тюрьма нравится? За неимением лучшего, конечно.

— И голодный паек?

— На воле он тоже не особенно сытный.

— Постоянное наблюдение надзора не надоело?

— А на воле разве надзора нет?

— Может быть, вам и большой конвейер нравится.

— Нет, конечно. Но за последние десять лет меня на нем не катали. Стараюсь избегать таких развлечений.

— Как же вам это удается?

— Очень просто. Всегда признаюсь во всех преступлениях, в каких следователям вздумается меня обвинить. За 19 лет сидения в советских тюрьмах я был обвинен в 48 различных преступлениях, начиная от простой антисоветской агитации и кончая попыткой покушения на Сталина. Меня допрашивали 112 следователей.

— Вы и нам советуете «признаваться»?

— Обязательно. И следователям меньше хлопот, и на конвейер не попадете. А захотят вас осудить, так и без ваших признаний обойдутся.

— Значит, признаваться и других вербовать? Зачем? Делайте, как я. Договаривайтесь со следователем, что готовы признать все обвинения, но только в качестве преступника-одиночки. Большинство следователей на такую комбинацию соглашается. И Для вас выгодно. Не запутаетесь в показаниях, как это «часто бывает при групповых следственных делах.

— А не расстреляют после признаний?

— И об этом можно договориться со следователями.

Одиночек с липовыми (Фальшивыми) обвинениями расстреливают очень редко. Двух-трех на сотню. Мне, вечному тюремному сидельцу, это точно известно. Опыт имею большой.

В камеру упрямых Сергей Владимирович попал не случайно. Один из очередных следователей попытался «пристегнуть» его к группе «врагов народа», но он заявил категорически:

— Допрашивайте и судите меня одного. По привычке готов признаваться во всем. С группой связывать и не пытайтесь: ничего не выйдет. Вербовать никого не буду.

Следователь рассердился и отправил его к нам в камеру «подумать»…

Биография Пронина весьма любопытна и вполне оправдывает данное им себе прозвище: «вечный тюремный сиделец».

Его сидение в тюрьмах началось еще до революции. В 1912 году он, будучи членом организации эс-эров, принимал участие в убийстве жандармского полковника. Было это в Сибири. Полковника эс-эры взорвали бомбой удачно, но сами попались. Группу террористов судили и приговорили к каторжным работам. Пронин получил десять лет каторги, но отсидел около пяти; сначала ему снизили срок «за хорошее поведение», а в 1917 году освободили по амнистии.