Я поздоровалась с попутчиками, пожилой парой. Олег и Света, видимо, не доверяя мне такого дела, уместили сумки под сиденьем, мы вышли проститься на перрон…

Когда я вернулась, старик произнес пламенную и прочувствованную речь о том, что молодежь сейчас не уступает места в метро.

— И на стеклах, и везде написано — места для пожилых людей. Нет, я понимаю, иной раз кто-нибудь и встанет, но редкость. А в наше время редкостью было, если не вставали! Ну всё понятно, один зачитался, другой смотрит в сторону и не видит, но их шестеро в ряд, и над ними стоят старушки, а они ноль вниманья, фунт презренья!

Я слушала его внимательно, но не без удивления, не понимая цели энергичного спича: должна ли я сейчас уступить ему место? А он продолжал разоряться:

— Ну как же так? Сейчас все читают Библию, и даже там написано…

— Что те, кто не уступает место пожилым, попадают в ад, — насмешливо вставила его жена.

И я насторожилась: женский голос был дивный — глубокий, приятный, низкий, с какой-то никогда не слыханной мной доселе интонацией, чуть ли не старорежимной, высокородной, вызвавшей в памяти снова смутное воспоминание о чёрно-белой киноленте…

— Нет, но их дни будут сочтены! — возразил между тем старик. — В общем-то, я понимаю, сейчас меняется эра, время мелькает с сумасшедшей быстротой. Помню, когда я был молод, всё казалось, минута еле идет — дни были очень медленные, длинные, большие. А сейчас, у кого ни спросишь, и у молодежи и то нет таких ощущений, они тоже говорят, что часы бегут…

— Витя, ну зачем ты так? — всё так же насмешливо и снисходительно спросила женщина. — Вот только что я прибыла из Ленинграда, и вместе со мной ехал в купе очень милый молодой человек, образованный, вежливый, хорошо воспитанный…

Старика аж передернуло от её замечания, и я с изумлением увидела, что он ревновал свою подругу — бешено, молодо, ко всем и каждому, а также, наверное, к стульям и сахарницам.

И снова, ужаленная своим персональным несчастьем, остро и болезненно позавидовала: рука об руку, целую жизнь насквозь, напролёт, двое людей шли, в ногу или нет, но рядом, вместе, и вот теперь он по-прежнему ухаживает за ней, ревнует, заботится, любит.

— Лучше смотри, как бы тебе не уехать с нами, — продолжала она, и в тот же миг по радио объявили просьбу провожающим покинуть вагон.

Так он, оказывается, не едет. Он вышел, вслед за ним вышла и она, сквозь раскрытое окно обменялись несколькими словами, я ещё раз обратила внимание, как юно и звучно гудел её голос. Поезд тронулся и пошёл, набирая скорость.

Она вернулась, села, стала тяжело и томно обмахиваться веером, хотя в вагоне было совсем не жарко: все-таки почти осень… Меня заинтересовала вещица — восточная, похоже; может, из рисовой бумаги, пластинки, кое-где надорванные, подклеены скотчем.

— Какой изящный предмет, — сказала я, чтобы что-нибудь сказать.

— О, ну это ещё довоенный, — откликнулась она, — да так, старьё. У меня есть и другие, но они там, — она махнула рукой, — в сумке, а тут так жарко… Ну ничего, скоро станет попрохладнее. А вы не обращайте на Виктора внимания, он страшный зануда! Мне не уступили места в метро, и он теперь будет два дня всем вокруг надоедать.

Вскоре пошла проводница, забирая билеты и предлагая постельное бельё.

— Сколько стоит?

— Восемь гривен.

— А за девять нет? — спросила Ирэна Романовна, как она представилась.

Я снова удивилась: не знала, что в природе существуют какие-то другие комплекты.

— Там ещё одно полотенце, дополнительно, — моментально подметив лёгкое изменение в моём лице, зорко глянула Ирэна Романовна, — ну там подмыться, ты понимаешь…

С этого момента естественное отчуждение между людьми, которые впервые встретились в купе, ушло, и мне довелось выслушать длиннейшую легенду семейной истории.

— Я была замужем трижды…

Горячее впечатление длительного общего счастья вынуждено было уступить место более простой и земной модели семейного бытья.

— В первый раз вышла замуж сразу после войны, мне было семнадцать, а ему тридцать шесть… И вышла только лишь потому, что он был офицер, ему давали доппаёк, а это такая вещь, ну там ещё всякие конфеты, печенья… Как сейчас выходят за квартиры, машины, яхты, вертолёты… Не знаю, что там ещё. Время было голодное, а что надо было девчонке в семнадцать лет? Через год родила девочку… Он бил меня страшно, а я всё скрывала от матери, знаю, она бы не перенесла. Женская доля такая. То я с лестницы упала, то прикручивала лампочку и свалилась со стола — вот так, сочиняла ей. Она верила. А всё-таки развелась. Они втроем, три подлеца, изнасиловали девочку одиннадцати лет, и она умерла, бедная. Ну, конечно, трибунал — а потом, отсидев, он стал снова надоедать мне, но только я его уже боялась. Да и замуж выскочила, за Кирюшу моего. Кирюша работал с Курчатовым — слышали вы про такого?