— А приходилось ли вам делать вид, что вы не любите, в то время, как вы любили? — поинтересовалась я уже почти равнодушно, с болью ощутив перемену к ней и в душе ругая себя, что так неосмотрительно, ничего не зная о человеке, настраиваюсь к нему.

— О! К великому сожалению, нет. Ах, во мне так много осталось нерастраченного темперамента. Мне ещё и до сих пор снятся сны эротического содержания. А Витя последние лет десять вообще, по-моему, к богу готовится, — произнесла она презрительно. — Все Библию читает!

Странно, невероятно, никто не поверит, но, тем не менее, факт: гуляя по Ялте, так и не поймала себя на мысли, что хорошо бы, мол, гулять тут не одной, а с кем-нибудь. Напротив, всё время упиваюсь свободой встать, где идёшь, пойти, когда надоест, остановиться, развернуться, смотреть на море, не смотреть на море. Может быть, нас обманывают? И совсем не надо сбиваться в стаи? А лучше как раз по одному?

Я ему всё-таки как-то раз позвонила — не выдержала характера, провалила экзамен, говорю же, экзистенциально проиграла. Я позвонила и спросила:

— Была у тебя уже после меня женщина?

Он ответил:

— Была.

И добавил:

— Любой мужчина на моем месте соврал бы тебе, и даже угрызений совести не почувствовал. Ну, а у тебя?

Червячок ревности шевельнулся в его голосе.

— Что — у меня? Была ли у меня женщина? Нет.

— Ты же знаешь, что я хочу спросить!

— Пока не было никого.

— А… А как же ты живешь — без ласки?

Как я живу без ласки. Ласка — мифический зверь, на которого не действует взгляд василиска, прочих, как известно, обращающий в камень. Может быть, потому не действует, что ласка просто не знает, что взгляд василиска имеет такое свойство?

Я как-то полночи провела в разговоре. С отсутствующим человеком, с мужчиной! Едва, в сущности, мне знакомым, посторонним, отдалённым. Я произносила фразу за фразой, стараясь, чтобы голос звучал всё ниже и ниже, и красивее, и богаче. Я точила их так и сяк, слова, предложения, словосочетания. Интонации, обертоны. Я их вертела во все стороны и делала гладкое лицо, со спокойными губами, глазами, лбом. А иногда жесты: возьму один, как протягиваю руку для рукопожатия, и протягиваю ее раз пять или шесть.

А потом снова разговор.

И снова рукопожатие, и ещё раз, и ещё раз одно — чтобы потом получилось получше, когда придет тот момент…

Время от времени я понимала: одна в комнате, лежу на кровати со спутанными волосами, на сбившихся простынях и подушках, патлатая, полусонная, с горящими безумным блеском глазами, вытаращенными в ночь, в Москву, в город с двадцать второго этажа, говорю в совершеннейшую пустоту. Но я не допускала до осознания то понимание вполне, целиком. Как приходило, так и уходило.

Мне было наплевать, что я тут одна. Мне хватало. Я продолжала воображаемый то телефонный, то очный разговор, иногда в беседу вступал кто-нибудь ещё, из общих, необщих знакомых, из посторонних, а то вдруг я исчезала и говорили какие-то двое или трое: он и еще разные люди.

И так мы все вместе беседовали, беседовали, пока часа в четыре сон меня не сморил.

Хорошо хоть родители не слышали.

(Я надеюсь).

В тот раз расставание с Дмитрием внезапно отменилось. Он снял комнату — огромную, непрозрачную для звуков, почти в самом центре Москвы, в двух шагах от метро Студенческая, на Резервном проезде. Что само по себе я нашла забавным. Словно судьба дала запасной, резервный вариант.

В комнате, где мы с убежденностью настоящих жителей принялись обитать, стояло два не приспособленных к ночному забытию ложа мучений, искусно прикидывающихся диванами, сервант с бархатной от пыли посудой, шкаф, набитый молью, принявшей форму тех пальто с лисьими воротниками, которые в изобилии в нём помещались; тумба со старым телевизором, стол и шесть стульев различного калибра, подобранных как нарочно, чтобы исключить всякую мысль о возможном единстве интерьера.

Здесь жила и умерла одинокая женщина, тётя одного из знакомых Дмитрия. Племянник и сдал нам нашпигованную прошлым комнату в ожидании, когда к маю придет решение суда и он станет законным владельцем укромного фамильного гнездилища. Были ещё претенденты на комнату, я не вдавалась.

Впрочем, сам племянник жить здесь не собирался, а собирался комнату сдавать, так что здесь можно было, вроде, обосноваться надолго.

Утконосый утюг, так хорошо знакомый утконосый, очертаниями похожий на атомный ледокол, успокаивал привычными глазу и рукам формами. Все вещи, дорогие моему сердцу, имеют большую историю переездов с места на место.

Утюг был куплен, когда жили на Войковской, музыкальный центр — перед первым возвращением к родителям. Стеклянный чайник — в «Люксоре» в Отрадном. Будильник приобрела во время первой крупной ссоры — чтобы принудить себя просыпаться в реальность, гнусную, бессмысленную. Реальность без него.