Снизу донесся многоголосый крик. В шевелящейся массе взлетали шапки, а лес блестящих клинков походил с высоты холма на вздыбившуюся шерсть железного кабана. Хан милостиво помахал рукой, а вполголоса сказал, не скрывая улыбки:

— Пусть хан Отрок теперь кусает локти!

— Да, пожалеет, — согласился шаман. — Он, когда отказывался, просто не думал, что откажется только один.

— Думаешь, если позвать еще раз, пошел бы?

— Уверен.

Хан подумал, махнул рукой:

— Не стоит. Пусть все видят, что хан Жужубун дважды в поход не зовет. Теперь — великий хан Жужубун!

Претич извелся: послы должны явиться сегодня, а великий князь все еще не хватился перстня. Беспечен, в пиршественной палате является чаще, чем в оружейной, а с воеводами разговаривает не иначе как за накрытым столом с чашей вина в руке.

Что за государство строится, где самые важные решения принимаются на совместной пьянке, на охоте, в баньке? А на торжественных приемах послам только излагается, что придумано несколькими пьяными головами! Как вот сейчас, когда то справа, то слева кто-то орет песню, с той стороны рассказывают про баб, а силач Кулига врет, как на охоте голыми руками задавил вепря из Кромского леса, — что можно решить правильно?

А князь беспечен, слишком беспечен. Пьет, ест за троих, провозглашает здравицы, принимает поздравления, обнимается то с одним, то с другим, чокается. Похоже, за эти дни так и не хватился пропажи, пьяница чертов…

Владимир, перехватив взгляд Претича, сказал ему весело:

— Ты чего мало пьешь? Не уважаешь?

И сам засмеялся своей шутке, так как Претич поспешно схватился за кубок. Отрок наполнил его до краев, даже пролилось слегка на скатерть, Владимир сказал бодро:

— Иди ко мне. Дорогой мой Претич!.. Давай чокнемся кубками, и пусть наша жизнь будет такой же чистой и ясной, как звон этих кубков, добытых в далекой земле ромеев и прочих чудищ…

Из боковой двери вышел отрок, у груди держал золотой ларец. Выступал важно, смотрел только под ноги: не гуся на стол несет, а ларец с самым главным перстнем — печатью земель киевских…

Претич вздрогнул, поспешно и с поклоном подошел, стукнулись краями чаши. Сам он старался чашу свою держать ниже, чтобы верховенство князя было даже в такой малости, но князь в последний момент дернул кубок ниже, засмеялся сконфуженному воеводе, когда из чаши Претича несколько капель сорвалось в его кубок.

Претич сказал виновато:

— Прости, нечаянно…

— Ничего, — утешил Владимир, — зато буду знать, о чем ты думаешь! Ведь князь должен знать, не так ли?

В словах князя чувствовалась глубоко запрятанная угроза. Претич не успел ответить, как за окном взвились клубы дыма, раздался истошный женский вопль:

— Горим, горим!

Гости переглядывались, начали вскакивать с мест. Владимир простер длани:

— Не беспокойтесь, дорогие гости! Кто-то спьяну опрокинул масляный светильник. Если поблизости не окажется кувшина с маслом… или греческим огнем, то затушат сейчас же. Пейте, ешьте, веселитесь!

Отрок подошел и стал справа от князя, на полшага позади. Клубы дыма пошли гуще, сизые волны вползли через окно в палату. Кто-то закашлялся. Лица гостей были встревоженными: какой масляный светильник во дворе? Заговаривается князь. Лепечет, что придет в голову. Видать, там серьезнее, чем говорит…

Владимир поднялся, взял из рук отрока ларец, запертый на хитроумный ключ и запечатанный красным сургучом.

— Боярин Претич! — сказал он властно. — На время пожара тебе доверяю самое дорогое и ценное — княжескую печать! Возьми и сбереги ее, пока мы не загасим… даже если это злоумышленники затеяли.

Он сунул оторопевшему Претичу шкатулку в руки, взмахом длани призвал с собой телохранителей, и они бегом покинули палату. Претич едва не заорал вдогонку, что в этой шкатулке нет никакого перстня с печаткой, нечего голову дурить, но каким-то чудом прикусил язык, пришлось бы отвечать, откуда он знает такое.

Вокруг вскакивали гости, многие бросились к выходу, другие поспешили к окнам, но самые стойкие остались за столами, справедливо полагая, что гибель за княжеским столом напрямую отправит их за стол Перуна в его хрустальном дворце в вирые, где так же пьют и горланят песни.

Претич выбрался из дворца обалдевший, шкатулку прижимал к груди обеими руками. Его со всех сторон прикрывали могучие братья Туровы, на шкатулку смотрели с почтением и опаской, на своего боярина — с гордостью, дураки набитые.

Гридень, завидев боярина на крыльце, мигом подвел коней. Братья усадили боярина, сами взяли в такое плотное кольцо, что муравей не протиснется, так и проводили через три улицы до его терема.

— Честь-то какая, — сказал почтительно старший. Он гордо оглянулся по сторонам. — Нашему боярину князь доверил, не кому-нибудь!