Впереди за деревьями мелькнула тень. Зарей насторожился, всмотрелся. Наискось в его сторону двигался высокий парень, широкий в плечах, черноволосый, как печенег, но с синими глазами и короткой черной бородкой. Как и Зарей, он был в кожаной душегрейке, на темной коже белели крохотные шрамы, лицо суровое, брови сдвинуты к переносице. Тонкий нос перебит посредине, там белый шрам, еще один шрам пересекает скулу.

Двигался он неспешно, под ним не только сучок не хрустнет, даже трава не шелестит, словно всю жизнь прожил в лесу и умеет подбираться к зверю. Руки его были свободны, но из-за спины торчала длинная рукоять боевого топора, выглядывали края круглого щита.

Зарей выступил из-за дерева. Рука парня дернулась к топору, замерла на полдороге.

— Ого, — сказал он, губы раздвинулись в недоброй улыбке, — на ловца и зверь… Или ты знал, что я здесь?

— Нет, — ответил Зарей. — Здоров будь, Кышатич, сильнейший из богатырей славного града Киева! Я рад, что мы встретились в темном лесу.

— В очень темном, — согласился Кышатич. Глаза его не отрывались от лица Зарея. Он стоял на том конце поляны, расслабленный только с виду, но Кышатич видел, как подрагивают пальцы, готовые ухватиться за рукоять топора. — Здоров будь и ты, доблестный Зарей, великий победами и подвигами. Да, мы в лесу настолько темном, что нас никто не увидит.

— И не услышит, — добавил Зарей.

— Да… Главное — не услышит.

Он медленно взялся за рукоять. Зарей вскинул руку, занося ее через плечо. Широкий рукав рубашки распахнулся, показал могучие глыбы мышц.

Они сошлись посреди поляны, легонько стукнулись щитами в приветствии воинов, отступили и уже покрепче сжали рукояти топоров. Зарей видел, как наливаются гневом глаза Кышатича поверх щита. Лесной богатырь закрывался щитом близко к телу, высвобождая больше ударную руку, в то время как Кышатич держал щит на вытянутой руке.

Зарей старался двигаться быстро, избегая прямых ударов. Кышатич, о котором знали, что он берет на плечи самого тяжелого коня со всадником в полных доспехах, да еще со щитом, топором и седельным мешком, и так бежит верста за верстой, обгоняя конных, на самом деле больше страшен нечеловеческой силой. Когда он выходит в бой, на нем доспехи как наковальни, ни топором ни мечом не просечь. Сам двигается в них с легкостью, словно в рубахе, а его меч, вдвое длиннее богатырского, рассекает любого супротивника с конем вместе.

Сейчас Кышатич без доспехов, но исполинская сила не в железе на плечах. Зарей с трудом удерживал щит. Если бы не пускал страшные удары наискось, от щита остались бы щепы. Сам он старался ударить как можно точнее, все силачи должны быть неповоротливыми, однако Кышатич двигался с медвежьей ловкостью. Кто видел медведя, тот знает, что медведь, вопреки россказням, и на дерево скачет как белка, и мышей ловит как лиса, и лося догоняет с легкостью пардуса.

Грохот от ударов разнесся далеко. Если бы дрались простые мужики, и то стук услышали бы за сотню саженей, но сошлись два сильнейших богатыря, что силой мало уступают даже Илье Муромцу, а воинским умением лучшему из богатырей — Добрыне Лунный Луч.

— Надо заканчивать, — прохрипел Зарей. — А то набегут… Не наши, так печенеги…

— Печенеги в лес не сунутся, — ответил Кышатич с осторожностью, — а вот наши могут… Эх, вот и накаркали!

В голосе великана прозвучала откровенная досада. Взгляд его был устремлен через плечо Зарея. Тот невольно оглянулся, успел увидеть зеленые деревья, начал поворачиваться обратно, уже чуя недоброе…

Топор Кышатича блеснул в солнечных лучах как льдина. Зарей держал щит у груди, готовый защитить и голову, но острой болью полоснуло по ногам. Он вскрикнул в страшном гневе, стена деревьев повернулась набок, земля метнулась навстречу, ударила в лицо.

Он попытался вскочить, снова упал, перевернулся, чувствуя боль, ярость, и вдруг увидел прямо возле лица красный сапог с желтыми отворотами. Из сапога торчала отрубленная по колено нога. Кровь хлестала, как из разрубленного бурдюка.

Застонав от стыда, он повернулся на спину. Кышатич стоял на краю поляны, щит и топор в руках, лицо угрюмое, в глазах стыд. Зарей сказал громко:

— Кышатич… ты… Ты же ударил нечестно!

Великан прорычал с глухой злостью:

— Знаю. Но я не мог… не мог отдать ее тебе!

Зарей перевернулся на живот, с трудом поднялся на одно колено. Взгляд упал на ближайший пень. Сцепив зубы, он встал и, стоя на одной ноге, запрыгал с топором в руке и щитом в другой к этому пню. Кровь хлестала из отрубленной ноги, оставляя следом кровавую дорожку.

Кышатич потемнел. Зарей оперся обрубком на пень, навалился с силой, пережимая рану. Всегда румяное лицо стало бледным и страшным. Под глазами проступила жуткая синева.

— Продолжаем бой, — сказал он хрипло. — Продолжаем!