– Боже, вы можете, в конце концов, заткнуться?! – вскричал Глеб. – Вы разносите мой мозг! Дайте минуту подумать!

Он в скоростном порядке переваривал факты. Он тоже чувствовал, что палуба уходит из-под ног, дифферент на корму растет и становится угрожающим. Ну, минут сорок эта каракатица еще продержится на плаву. Максимум час. За это время волны и ветер отнесут «Альбу Майер» к островам – так что еще неизвестно (или, как сейчас говорят, вариативно), сама ли она потонет или с чем-нибудь столкнется. Встреча с островом скорее даже предпочтительнее – будет жестокий удар, но это ведь не легкий катерок, люди не пострадают, если будут находиться на открытом безопасном месте – например, на верхней палубе! Если призадуматься, у них еще вагон времени!

– В общем, так, – очнулся Глеб, – горячку не пороть. Как твоя нога, Платон?

– Да как, как… Хреново, – проворчал боец.

– Остаешься здесь и сторожишь товарища ученого. Можешь связать его… если найдешь чем. Будет брыкаться – разрешаю утилизировать, – сказал он громко, чтобы услышали все и в первую очередь ученый, который уже не знал, что делать с обуревающей его ненавистью. – Крамер, Бородач, у вас все в порядке с визуальной памятью? Помните витиеватую дорожку от машинного отделения к кормовому отсеку? Проникнуть в нужный коридор, разобрать завалы, открыть дверь, забрать наше барахло – да поживее, пока его там не затопило! На обратном пути прихватить из машинного отделения Котова и Дарью Алексеевну. Разрешаю их хорошенько навьючить – а то сидят там, облезают от безделья…

– А ты куда? – не сориентировался Никита.

– За Ольгой, – буркнул Глеб.

– За какой Ольгой? – не понял Платон и ударил себя по лбу. – А, точно, е-мое… Погибель наша ходячая…

– Лежачая, – поправил Никита.

– А может, и ходячая, – возразил Крамер. – Могла встать, отряхнуться и уйти. Слушайте, мужики, мне одному кажется, что наш командир всегда выискивает себе работенку полегче?

И только сейчас он почувствовал, что начинает замерзать. Хорошенькое же лето выдалось в северной части света… Стуча зубами, мечтая о чашечке крепкого коньяка, он нырнул в люк на полубаке, пробежал по коридорам, спрыгнул в разоренную мастерскую, оттуда – в трюм, бежал, подпрыгивая, мимо контейнеров, один из которых прямо у него на глазах вдруг начал поскрипывать, трещать… и пополз по наклонной плоскости, пока не уткнулся торцом в соседа! Страсти-то какие… Он перемахнул через трюм, где горели несколько ламп, снова взлетел по лестнице и застыл перед дверью. Поосторожнее бы надо, как знать, что на уме у этой чертовой бабенки… Но опасения оказались напрасны – женщина, чье лицо не рекомендовалось лицезреть перед сном (и не только перед сном), уже пришла в себя, ей удалось перетереть веревки на запястьях и ногах – с помощью дефекта литья на трубе за спиной. Но это было все, на что ее хватило. Она сидела, подогнув колени, дрожала, как заяц, боролась с зевотой и смотрела по сторонам мутными глазами. Глеб опасливо приблизился, стараясь не выпячивать автомат, но и не скрывать, что он имеется. Дружелюбно улыбнулся, загоняя в желудок непокорную тошноту – смотреть на это подобие живого человека (из Освенцима красивее выходили) без тошноты было невозможно.

Она напряглась, вытаращилась на него, как на потустороннее явление, заморгала.

– Уже проснулись, Ольга? – как можно добродушнее осведомился Глеб. – Давайте, приходите в себя, времени нет. Я тоже не отказался бы вздремнуть, но жить пока хочу больше, чем спать.

– Мужчина, – прошептала она, – почему вы голый?

– Во-первых, – возразил он, – я не голый, я в трусах, часах, кроссовках и с автоматом. А крестика на груди нет, потому что в Бога я не верю и вам не советую. Во-вторых, вы что, никогда голого мужчину не видели?

– Да уж давненько не видела… – Уголки губ у женщины задрожали, провисли, заблестело что-то в глазах.

– О нет, это не то, что вы подумали, – запротестовал Глеб, мысленно содрогаясь. – Просто проводится операция, при которой форма одежды имеет решающее значение. Послушайте, Ольга, не знаю, как поделикатнее объяснить вам ситуацию…

– А я действительно так плохо выгляжу? – прошептала она. – Вы так старательно отводите глаза и так натужно улыбаетесь…

– Не стану кривить душой, – признался он. – Не знаю, какой вы были раньше (он чуть не сказал, «при жизни»), но в любом случае вы выглядели лучше. Все поправимо, Ольга. Вы вернете былую привлекательность и станете обычным человеком, если сделаете правильный выбор. Мы знаем, что с вами случилось, и у нас нет ни малейшего желания причинять вам зло, учитывая то, чего вы натерпелись. Вашей волей и волей ваших коллег помыкал человек по фамилии Ландсберг – полагаю, в минуты прояснения вы об этом догадывались. Но всё это в прошлом, Ландсберг обезврежен и нейтрализован. Ваши коллеги оказали сопротивление, их пришлось ликвидировать – признаюсь в этом честно. Если обещаете не чинить нам препятствий, не хвататься за оружие, не пытаться освободить профессора, мы сделаем все возможное, чтобы вы добрались до дома и поскорее обо всем забыли. При этом постепенно вы будете получать информацию о том, что с вами на самом деле происходило последние пятнадцать месяцев. Итак, ваш выбор? Учтите, из всего вашего дружного коллектива вы остались одна…

– Вы так много говорите… – прошептала Ольга. – Знаете, мужчина, может, у меня и не в порядке голова, но я пока еще не дура… Я понимала многое, но не могла сопротивляться, это было сильнее меня… А что касается коллег, то я их не любила – это были не самые лучшие люди в фирме «Барс»… Только Сережка Листовой был хорошим человеком, но он погиб в первый день, его придавило контейнером… Ну как вам объяснить, что не хочу я больше ни с кем воевать? – Она посмотрела ему в глаза, и сердце тоскливо защемило. Прояснилось у женщины в голове после двух усиленных доз седативного и крепкого сна.

– Не надо ничего объяснять, Ольга. – Он протянул ей руку. – Поднимайтесь. Имеется подозрение, что в недалеком будущем эту разбитую калошу под нашими задницами ожидают серьезные испытания…

Она шаталась, хваталась за стену – и куда подевалась дикая грациозная кошка, уложившая нескольких мужчин? Что сломалось в ней? А Глебу было крайне неловко. Он мог убить эту женщину несколько часов назад и сумел бы после этого договориться с совестью. А теперь, когда она шаталась перед ним, растерянно косилась через плечо, спрашивала, правильно ли она идет, он был не в своей тарелке, испытывал противоречивые чувства. Ольга первой вылезла на полубак, прошла на четвереньках несколько шагов, завалилась, как кошка, у которой проблемы с координацией, потрясенно уставилась на серое небо – как будто за три часа оно стало другим.

– Подождите, Глеб, я полежу минутку, хорошо?.. – Она с усилием разжимала омертвевшие губы, но в глазах уже поигрывал синий проблесковый маячок. – Я не понимаю, что происходит, голова сильно кружится… Но если вам некогда, если я вас сильно задерживаю, вы всегда можете меня пристрелить…

Имелось сильное подозрение, что под сумрачным небом Тихого океана происходит рождение нового человека. Когда они добрались до палубы и Ольга уставилась потрясенными глазами на связанного профессора с кляпом во рту, подозрение усилилось. Он трубно замычал, когда ее увидел, принялся извиваться, воспаленные глаза полезли из орбит, а она попятилась, сжала губы, смотрела на него пронзительно, неприязненно, не сказала ни слова и отвернулась. Ландсберг завыл, закатил глаза и принялся колотиться головой о борт – с нервами у человека были проблемы.