Шрифт:
– Люди добрые подкинули!
– Они живы?
– Не знаю!
– Странная какая-то встреча, Глеб! – проорал Никита. – Слушай, а чего делать-то будем?
Дружно рассмеялись и задумались.
– Он это к тому спрашивает, командир, что как-то непонятно, – пояснил Крамер, – ты к нам поднимешься или нам спуститься к тебе? Тут где-то по округе рыщет катер с плохими парнями, и мы не можем избавиться от мысли, что рано или поздно придется с ними встретиться! И где это лучше сделать – на суше или на корабле? С одной стороны, мы можем защищаться тут неделями, бегая от одного борта к другому! Все оружие, что нашли на судне, мы стащили к носу, так что далеко бегать не надо…
– А с другой стороны, Юрка, в районе трюма зияет пробоина величиной с Хабаровский край! – перебил Глеб. – В которую кит может вплыть. И какой тогда толк сидеть там наверху, если до вас в любую минуту могут добраться?
– Тоже верно, – расстроенно почесал затылок Никита. – А знаешь, нам отсюда не видно эту пробоину. Но что-то там определенно посвистывало всю дорогу, ты прав… Похоже, придется спешиться и построить на острове форт…
– Послушайте, ребята… – Глеб смутился. – А Платон… точно не выжил?
Обе физиономии наверху моментально помрачнели.
– Погиб он, Глеб, – неохотно выдавил Крамер. – Не меньше десятка пуль в грудину. Моментально погиб, даже не понял, что случилось… Эх, работа наша… И Котов погиб, тоже подстрелили. Обидно, только собрался мужик за ум взяться… А мы с Никитой вроде целые, – неуверенно улыбнулся Крамер. – И Дарья Алексеевна изволит здравствовать, вот только с психическим здоровьем у нее немного не в порядке… – Крамер втянул голову в плечи и опасливо покосился за спину, словно на голову уже обрушивался удар поварешкой. – Ольга ранена, у нее нога перебита осколком, Дарья Алексеевна в третий раз пытается ее перевязать и применяет при этом всуе слова не для печати…
– И, наконец, главный номер программы, – возвестил Никита. – Ты, конечно, понимаешь, о ком я. Он по-прежнему лежит в мешке, временами просыпается, чего-то хочет, но у нас нет ни малейшего желания исполнять его прихоти. Слушай, ты сегодня будешь командовать или нам это сделать за тебя? Нам спускаться?
Глеб усердно размышлял. Оставаться на судне крайне опасно. Конкретная западня, из которой нет выхода. Если нежелательные элементы заберутся через пробоину в трюм, то финал предрешен и всего лишь дело времени. Бегать по острову тоже не подарок, далеко не убежишь. Но все-таки это суша, какой-никакой простор, есть где спрятаться, организовать оборону. Скоро начнет темнеть. На что они могут рассчитывать? Условного сигнала от группы не было, будут ждать отцы-командиры какое-то время, возможно, часов восемь-десять, потом засуетятся, занервничают. Вышлют вертолет, с которого наблюдатель убедится, что в том квадрате, где утром был контейнеровоз, нынче нет контейнеровоза. Но ведь понимают, куда он дрейфует! И про эти острова прекрасно знают! Значит, прилетят когда-нибудь (но точно не по темноте) – при условии, что здесь ничейная земля, – разглядят контейнеровоз на берегу, его и слепой разглядит! Значит, продержаться нужно до утра, в худшем случае – до обеда. В самом худшем – до ужина…
– А как спускаться? – задал наиглупейший вопрос Никита. Умный ведь парень, а такое порой сморозит…
– Прыгать! – рассвирепел Глеб. – Сходите на корму, отцепите трос, которым мы уже пользовались, придумайте к нему какую-нибудь люльку…
– Точно, – хлопнул себя по лбу Никита.
– Да быстрее, мужики, не по себе мне что-то… И сбросьте, ради бога, автомат – боюсь, не проканаю я тут под местного жителя…
Он изнывал от нетерпения, хоронясь за валунами, а эти двое бегали по палубе, суетились, постоянно там что-то гремело, скрежетало, падало. Первым делом они спустили металлическую сетку, набитую оружием и боеприпасами, конфискованными у мертвецов, которых на борту «Альбы Майер» скопилось явно с переизбытком. Глеб покинул валуны, бросился ловить «авоську». Несколько «АКСУ», парочка израильских «узи», штурмовые винтовки «М-16», «кольт» «М-4» и даже одна «М-16А2», снабженная подствольным гранатометом. Не говоря уж про родные двухсредные «А-91», еще не выработавшие свой ресурс работы на воздухе… Боеприпасов было немного, в среднем по четыре магазина на каждую винтовку, но учитывая явный переизбыток этих самых винтовок…
– Гранат, к сожалению, мало! – крикнул сверху Крамер, втягивая обратно трос. – По штуке на нос, но хотя бы. Приготовься, Глеб, мы к тебе Ольгу сбрасываем…
Она спускалась вся зеленая, обмякшая, с перебинтованной ногой, крепко вцепившись в трос. Он бережно подхватил ее – она не весила практически ничего!
– С мягкой посадкой, барышня!
– Не похорошела, Глеб? – Она печально улыбнулась, заметив, как он напрягся, принимая ее на грудь.
– Напротив, Оленька, вы выглядите чудесно… в сравнении с теми, кто в данный час, могу вас уверить, выглядит еще хуже. И перестаньте убиваться по поводу своей внешности, – приказал он, пристраивая женщину на песок, – думайте о том, как нам выжить, а остальное уж как-нибудь приложится. Будет вам и салон красоты, и ремонт бюста… Вот посмотрите на эту особу, – ухмыльнулся он, наблюдая, как спускается, вцепившись в трос, Даша. – Эта дамочка не жила последние пятнадцать месяцев в грязи и слякоти, но разве скажешь?
На Дашу было страшно смотреть. Она тряслась от холода и страха, от подвешенного состояния, от обилия мертвых тел, окружающих ее последние несколько часов. Она и на Глеба смотрела как на ожившего покойника. А когда он протянул руки, чтобы обеспечить ей комфортные условия при приземлении, сделала такую трагическую мордашку, что захотелось срочно посмотреть в зеркало.
– Вы живы, боже, – прошептала Даша, опуская глаза. – Я больше не могу, правда… – Она сморщила нос, и слезы закапали из глаз. – Это выше того, что я могу осилить… Я не могу смотреть, как все вокруг умирают…
– Во-первых, не все, – успокоил он девушку, усаживая ее рядом с Ольгой. – Во-вторых, кончайте ныть, Дарья Алексеевна, и если не хотите сказать что-нибудь доброе, то просто помолчите, о’кей?
Человека в мешке он принимал без особенного пиетета. Брезгливо повалил на землю, а когда тот захныкал и задергался, то сжалился над подлецом, стащил с него мешок, позволил подышать свежим воздухом. Глаза профессора Ландсберга в буквальном смысле вываливались из орбит. Он дергался, как наркоман в ломке, хищно раздувался опухший нос. Глеб еще раз сжалился и вытащил кляп. Полились бессвязные стенания, невразумительная речь, которая очень быстро стала вразумительной, и первое, что сказал профессор, было отнюдь не «мама», а загогулистая матерная тирада, по итогам которой он хищно посмотрел Глебу в глаза и прохрипел: