Карл знаком подозвал Роланда. Ганелон пропустил его вперед с самым доброжелательным видом: ни кинжала в руке, ни ненависти в глазах. Роланд предпочел не встречаться с ним взглядом. После небольшой паузы, когда мулы вновь выстроились цепочкой, король произнес:

— Роланд, сын сестры, местность вокруг нас изменилась, и я хочу перестроить армию. Впереди должно быть чисто, так что авангард справится и меньшими силами. Я беспокоюсь за тыл — в горах скрываются разбойники, да и обоз не может ехать быстрее. Ты и твои бретонцы нужны мне там. Ты согласен?

По спине Оливье пробежала дрожь. Совершенно разумный приказ, и король, следуя своей привычке, преподнес его как просьбу — можно было согласиться или отказаться. Бретонцы, с их тяжелыми доспехами и огромными боевыми конями, могли защитить все, на что дерзнули бы покуситься разбойники. А разбойники, конечно же, могли покуситься на обоз и трофеи.

Но вовсе не перспектива встречи с шайкой грабителей заставила Оливье похолодеть. Это было выражение лица Ганелона. Мирное. Невинное. Казалось, он едва слушает, словно кружащий над дорогой ястреб занимает его куда больше, чем граф в арьергарде.

Слишком нарочито. Он должен был сейчас насмехаться, ясно давая понять, по чьему совету Роланду придется глотать пыль и сторожить войсковой обоз.

Как будто сообразив, что он переигрывает, Ганелон опустил голову и улыбнулся пасынку. Оливье не требовался провидческий дар, чтобы предсказать реакцию Роланда. Бретонец ощетинился; его мул развернулся и попытался лягнуть кобылу Ганелона. Та увернулась с небрежной легкостью.

— Ты, — прорычал Роланд, — что ты задумал? К чему это перестроение сейчас, когда мы уже почти в Галлии?

— Мой господин король, — с готовностью ответил Ганелон, — узнал от разведчиков, что дорога впереди крута и отвесна и проход узок. Нам потребуются и отвага, и бдительность, особенно в тылу, где грабители с наибольшей вероятностью нанесут удар. Кто, как не бретонские рыцари, лучше всего защитит нас?

Гладкая речь, и даже тон безукоризненно вежлив. Оливье с радостью придушил бы говорившего. Роланд вскинул голову и сузил глаза, вглядываясь в лицо отчима. Оно оставалось бесстрастным.

— Ты хочешь, чтобы я был там, — сказал граф. — Что, если я откажусь?

— Тогда мы пошлем другого, — отрезал король, прежде чем Ганелон успел произнести хоть слово.

Оливье мог бы поклясться, что государь почувствовал неладное, но или был слишком погружен в свои мысли, или слишком привык к вражде родичей, чтобы обратить на это должное внимание.

— У меня есть основания полагать, что нас ждет еще один бой, прежде чем мы покинем Испанию: месть за Памплону или последний удар мятежников из Кордовы. Согласен ли ты охранять мой тыл?

Роланд выпрямился в седле. Он попался — попался прочно и без всякой надежды на отступление. Сам Ганелон не справился бы лучше. Голос Роланда прозвенел в горах, заглушив на мгновение песню ветра над перевалами:

— Всегда, мой король.

Карл улыбнулся и, перегнувшись в седле, заключил племянника в объятия:

— Смотри хорошенько, сын сестры. Половина сокровищ в моей повозке принадлежит тебе и твоим людям.

Роланд рассмеялся:

— Тем больше причин охранять ее! Поехали, Оливье. Нам надо послужить королю.

— Это оно, — сказал Оливье, пока они пробирались в тыл марширующей армии. — То, чего он ждал.

Глаза Роланда вспыхнули, а ноздри широко раздулись, ловя запах угрозы. Но вслух он ответил:

— Откуда ты знаешь? Может, он хочет отравить пиво, которое я выпью за ужином, и убрал нас подальше, чтобы сделать это без помех. Так что вечером я буду пить воду или вино. Тогда ты успокоишься?

Оливье покачал головой. Он уже мог разглядеть их штандарт. Люди графа ожидали на крутой каменистой тропе — их задержал королевский посыльный. Похоже, они радовались остановке. Часть отдыхала, часть осматривала копыта и упряжь лошадей и мулов. Армия тянулась мимо них. Сейчас насмешек не было слышно — слишком много усилий уходило на то, чтобы просто дышать.

Медленно, с мучительной неторопливостью приблизился обоз. Охранявшие его солдаты с готовностью убрались вперед, подальше от грохочущих повозок, мычащих и выбивающихся из сил быков и непрерывно сыплющих проклятиями погонщиков. Бретонцы Роланда заняли место стражников. Без всякой команды они вновь пересели на боевых коней.

— Тоже чуешь неприятности?

Оливье вздрогнул от неожиданности. Не все из прежнего арьергарда уехали вперед. Граф-палатин остался присмотреть за своим добром, которое, помимо королевского, все находилось здесь, не считая самого короля; с ним и Эккехард, сенешаль Карла, ехавший на телеге с королевской броней. И на коне из собственных табунов Роланда — первосвященник Митры, Турпин из Реймса. Как и подобает Жрецу воинского культа, он был вооружен и облачен в броню, а едущие следом служители выполняли также роль оруженосцев. Турпин широко улыбнулся Оливье и, подобно старому боевому псу, втянул носом разреженный горный воздух.