Шрифт:
Грант обвел взглядом картины — грязные, но бережно сохраняемые. На людей, тоже грязных, но полных благоговения. Позор, что картины прозябают здесь, где их видят только эти люди. Он представил их выставленными в ярко освещенной галерее, тщательно очищенными от образовавшегося за годы налета. Увидел толпы людей в модной одежде, с золотыми украшениями, и каждый из них готов заплатить небольшое состояние за входной билет. Если найти подходящих спонсоров, можно устроить мировое турне. И в конце этого турне он станет богачом, а не жалким посредником, кое-как зарабатывающим на жизнь.
Индеец наблюдал за ним, кивая:
— Я знаю, о чем вы думаете. Вы думаете, что будет хорошо рассказать миру об этих картинах, распространить благую весть. Думаете, что можете донести послание всему человечеству, не дав Ему умереть здесь, во мраке. Но вот что я скажу… Ему здесь хорошо. Все, кто угнетен, кто сломлен и слаб духом, — все они хранители свободы.
Грант мысленно улыбнулся. Он ощутил горький привкус во рту.
— Думаю, вы не понимаете истинной ценности всего собранного здесь, — сказал он, — и оказываете дурную услугу, скрывая Его от мира. Мне кажется, что от этого каждый может что-то взять.
— Да? — Индеец задумался. Он подвел Гранта к столу, на котором лежало несколько раскрытых старинных книг, — страницы разбухли от сырости, корешки потрескались, бумага крошилась. — Возможно, вы правы, — сказал он, перелистывая страницы «Бессмертного патриота» под редакцией Парсона Уимса. — Может быть, и так, как сказал доктор Франклин…
Грант склонился над страницей и прочитал:
«Не позволяйте никому забыть о Его смерти. Не позволяйте памяти о нашем великом вожде и командире поблекнуть в мыслях простых людей, которые обретут более всего, преданно сохраняя ее. Ибо как только эти мечты поблекнут, никто не сможет пообещать, что вернутся. И в этот век, и в век грядущий стремитесь воплотить благородные принципы, за которые Он сражался, за которые был пригвожден к кресту, а плоть Его была сорвана. Не забывайте Его жертву, Его напудренный парик и Его терновый венец. Не забывайте, что обещание может никогда не сбыться».
— Думаю, вы правы, — сказал ювелир. — Как можем мы брать на себя ответственность и прятать это великолепие? Оно принадлежит миру, и он его получит. — Он повернулся к Гранту и сжал его руки. В глазах полыхнул огонь патриотизма. — Он привел вас ко мне, теперь я вижу. Это великий момент. Спасибо, брат, за все, что тебе предстоит сделать.
— Это всего лишь мой долг, — сказал Грант.
Да. Долг.
И теперь он стоял в душной тени возле склада, этого секретного музея, наблюдая, как загружают несколько больших фургонов. Картины были обернуты холстами, чтобы их никто не увидел. Он подавил сильное желание броситься к грузчикам и сорвать ткань, чтобы еще раз взглянуть на это благородное лицо. Но вход плотно обступила полиция.
— Осторожно, — предупредил стоящий рядом Дэвид Майкельсон.
Новость о находке разнеслась по городу, и собралась толпа, в которой Грант оказался всего-навсего еще одним любопытным наблюдателем. Он решил, что так будет лучше всего, хотя и предпочел бы, чтобы картины грузили его люди. Полицейские с непривычки обращались с ними грубо, но с этим Грант ничего поделать не мог.
События несколько вышли из-под контроля.
— Даже не верится, что они все время были у нас под носом, — сказал Майкельсон. — Ты говоришь, действительно хорошо их рассмотрел?
Грант машинально кивнул:
— Очень хорошо. Впрочем, там было темно.
— Пусть так… но какой улов, а? Слухи об этих картинах ходили годами, а ты взял и наткнулся на них. Однако идея тебе пришла просто удивительная — организовать турне. Можно подумать, кто-нибудь заплатил бы, чтобы увидеть эти картины, кроме краснокожих и радикалов. Даже если бы доступ к ним не был полностью ограничен.
— Что… Как думаешь, что с ними сделают? — спросил Грант.
— То же, что и с прочей контрабандой, полагаю. Сожгут.
— Сожгут, — тупо повторил Грант.
Грант ощутил, как движение людей и повозок на улице стало замедляться; внезапно он почувствовал опасность, что толпа, в основном индейцы и чернокожие, может стать кое-чем куда более несдержанным, нежели группа досужих зевак. Когда в толпе раздались оскорбительные выкрики, полиция приготовила специальное снаряжение.
— Отойди назад, Грант, — посоветовал Майкельсон.
Грант начал выбиваться из толпы, но его внимание привлекло знакомое лицо. Это был индеец-ювелир, стоявший с непроницаемым видом возле угла музея. Каким-то образом среди этого смятения, среди почти сотни иных лиц, количество которых все увеличивалось, его взгляд сцепился со взглядом Гранта. Тот напрягся. Дверца последнего фургона закрылась, и он быстро уехал. Полиция в этом районе не задерживалась, и у Гранта появились веские основания ощущать себя уязвимым.
Ювелир смотрел на него. Смотрел, не шевелясь. Потом достал сморщенный коричневый предмет и поднес его к губам. Грант увидел, как он откусил и стал жевать.
— В чем дело, Грант? Тебе не кажется, что нам уже пора идти? Еще успеем заглянуть в настоящий музей, а может, и в Американский дворец.
Грант не тронулся с места. Глядя на индейца, он вцепился зубами в подушечку собственного большого пальца. Ему казалось, будто все происходит во сне. Медленно оторвал тонкую полоску кожи, почти до сустава. Боль была мучительной, но даже она не разбудила его. Он прожевал, проглотил.