Шрифт:
МУЖЧИНЫ
***
Еще темны, что мамонты, Дома стоят. И мамонтами краны Спят, не скрипят. Молчание резонно — Мертвы леса. Но вот — над стройкой сонной Смех, голоса. Шагают крановщицы, Задиристо-горды. Легко девчонкам дышится В утрах седых. Легко девчонкам движется — Хрустят ледком. К работе время движется Ладком, ладком... Вот в синеву уходят, В сырую темь. Вот солнышко выводят... — Да будет день! БОЙ
***
Работа выходила боком. В буквальном смысле. И плечом. Вся — на дыхании глубоком, вовсю алея кумачом. Она встречала нас морокой, не отпуская до пяти. А в пять за ягодой-морошкой я к дальним сопкам уходил. Я забирался в ельник частый. А он, и сумрачен, и скуп, вдруг оборачивался чашами полян в серебряном цвету. Я ватник стлал. Я спичкой чиркал. Закатом я руководил. Лес надо мной свистел и тинькал, озерной свежестью сквозил. Мою усталость принимала земля на вечные крыла. А там, где дыбью перевала она светилась, вся кругла, как из подтекста, из тумана — в пол-окоема паруса — в синь водружились цвета знамени и цвета правды — корпуса. И вызревали, как морошка, и подавали голоса: Работничек! Одна морока... Ишь, по морошку моду взял... ***
Заварим чай калиной красной. Присядем молча у огня... Десятый день ведем мы трассу, кляня погоду, грунт кляня. Он мне по нраву, этот грубый, суровый, словно Север, труд. Когда порой ничто не любо, когда порой, как дьявол, лют. Когда в брезентовой одежде, мошкой обросший и дождем, припомнишь вдруг девчонку нежную, родимый край, родимый дом. И веришь, что сполна зачтется сумятица дорог, тревог... И добрым словом отзовется все, что успел, и все, что смог. И то, что мамы беспокоятся, одни в неласковых ночах, о наших буднях, о бессонницах и о натруженных плечах. ***
Целительны источники истории. Не первые мы входим в эту жизнь, затем, чтоб изучить ее теории, познать ее крутые виражи, познать садов цветенье, птичье пенье, магнитное явленье полюсов... Литейщик первый. Землепашец первый. Кузнец, нам завещавший ремесло... В КИНОТЕАТРЕ
Я О ЗНАМЕНАХ ОГНЕННЫХ...