Шрифт:
К виску прикладывал болотного цвета слизня.
Это был морбофаг, пожиратель боли.
В столице и больших городах империи их строго запрещено разводить; жрецы Перуна считают, что вместе с болью слизни отжирают кусочек вашей души.
Но жрецы Перуна — еще те паскудные сволочи; если их начнут вешать на площадях, народ будет только рад.
Впрочем, люди рады всегда, когда кого-нибудь вешают; лишь бы ногами дергал да хрипел позабавнее.
— Почти прошло, — сказал парнишка.
И сразу же сморщился от боли.
— Как звать-то тебя?
Я опустился рядом.
— Аксен.
— Хорошее имя.
Глупость изрек, признаю.
Никто ведь не скажет: «Имя твое — дерьмо, и папа твой был придурком, когда тебя так назвал».
Если бы не эта чертова вежливость, нам пришлось бы почаще заглядывать в глаза правде — и тогда, кто знает, может, наш мир стал бы чуть-чуть получше…
Впрочем, Аксен — и впрямь славное имя.
Для разнообразия.
— Ты ведь нездешний? — спросил я.
Парнишка поморщился.
Разжал руку, и слизень вдруг обратился в огромную стрекозу, забил крылами и устремился в небо.
Он высосал всю боль и теперь улетел на волю.
— Я из Златых Степей, — ответил Аксен.
Их так зовут из-за полей пшеницы, бескрайних и настолько красивых, что даже порою жаль обагрять их кровью.
Самая нищая провинция всей Империи.
— Как в армию попал? — спросил я.
— Мой отец служил на Реке. — Парнишка опустил голову. — Там и сгиб. Говорят, изверья подрали. Орден ему вручили посмертно, от государя-императора. Нам, правда, только помятую грамоту принесли…
Орден, конечно, украл какой-нибудь писарь и продал за неплохие деньги. Да и чего! Какие еще награды для мертвого нищеброда?
Подох ради императора, это уже почетно.
— Брат мой старшой домой без ноги вернулся. Вроде ему лечение полагалось в храме Льдобога, да жрецы сказали, мест нет…
Юноша замолчал, и я понял, что это не вся история. Видно, не захотели лечить нищего крестьянина.
Герой войны никому не нужен, если не умер вовремя.
— С Огнардом каково служить? — спросил я.
Парень бросил взгляд через улицу, туда, где Руфус и воевода смотрели планы.
— Хороший он человек, — отвечал Аксен с глубокой, истовой верой. — Мы за ним хоть в огонь, хоть в воду; одна беда…
Голос его сорвался.
— Мальчишкой меня считает. В поле никогда не берет, в дозоры не посылает. Хожу за его конем да стойла вороньи чищу. Разве же это служба?
Я мог сказать, что он еще успеет навоеваться.
Но это было неправдой.
Война хороша только для сволочей.
Добрые люди на ней, как правило, гибнут.
— И что ж так? — спросил я. — Димитрис, вон, немногим старше тебя.
— Димитрис!
В голосе юноши зазмеилась жаркая неприязнь.
— Скользкий он человек. Нельзя ему доверять. Вечно что-то злоумышляет.
Я словно услышал Огнарда.
Бедный глупый Аксен твердил слова воеводы и верил, что они его собственные.
В этом беда всех мальчишек на войне.
Они хотят сражаться за родину, но не знают, что это значит.
Если бы завтра Огнард сказал ему: «а государь-то у нас фальшивый, оборотень на троне», честный Аксен, ни капли не сомневаясь, зарезал бы императора и до последней секунды считал себя героем отечества.
Плохо, когда в голове нет мыслей.
Но гораздо хуже, когда мысли есть, но чужие.
— А Руфус? — спросил я. — О нем что скажешь?
Аксен не успел ответить.
Начальник городской стражи подошел к нам, смерил парнишку взглядом, от чего тот съежился и весь побледнел, потом обратился ко мне:
— Что ж, чародей, спасибо, что обождал; стены надо закрыть как можно скорее, да и других забот было невпроворот. Но теперь пошли, нам надо поговорить. Ты любишь яванский шербет?
Он швырнул об камни сферу телепортации, и через секунду мы оказались в его покоях.
5
Комната Руфуса была темной, с низкими потолками.
Тяжелые, складчатые драпировки висели повсюду, словно паучьи сети. Сложно было понять, где здесь окна и есть ли они вообще.
Пахло кальяном и терпкими благовониями.
По стенам висели темные зеркала, и ничто в них не отражалось. Подойдя ближе, я понял, что в каждом заключено по духу стихии.